Декамерон 1914

Сухачевский Вадим

ПРЕДИСЛОВИЕ ЮРИЯ ВАСИЛЬЦЕВА, ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ТАЙНОГО СУДА[1]

Обладателем этих записей, сделанных моим родственником, Петром Аристарховичем Васильцевым несколько эпох тому назад, я стал недавно и совершенно случайно, после сноса дома на Метростроевской улице (в те едва вспоминаемые эпохи — Остоженке), дома моего детства. Просто вдруг захотелось проводить этот дом, как человека, в последний путь.

Печку, зацепленную бульдозером, я сразу узнал по изразцам — то была печка из нашей квартиры. Зачем-то я двинулся к ней, по щиколотки утопая в насыпанном вокруг прахе моего детства, и, как оказалось, не зря — вдруг я обнаружил, что к ее задней стенке истлевшими лоскутами пластыря приклеена пухлая пачка бумаги, обернутая пергаментом — то и были записи, сделанные тем самым Петром Аристарховичем и, видимо, зачем-то переданные им моему отцу.

Так что частичному сохранению этой рукописи мы обязаны именно ей, печке; но, Боже, в каком виде эти листки дошли до меня! Одни вовсе истлели, другие испортились до полной неудобочитаемости, остальные мне все же удалось восстановить (некоторые лишь частично, с применением химикатов и фиолетовой лампы). В какой-то степени печка выполнила в каком-то смысле роль соавтора дядюшки, ибо способствовала определенным жанровым особенностям этой рукописи — изрядной недоговоренности, появившейся в тех или иных эпизодах, что лишь усиливает детективную интригу (а перед нами именно детектив), а в других случаях придает кое-каким наиболее откровенным эпизодам (ибо перед нами детектив в какой-то мере эротический) благопристойную целомудренность.

Что я знал об этом своем родственнике, отставном губернском прокуроре, остановившемся в некоем пансионате «парадиз» в самом начале еще той великой войны, смахнувшей, как карточные домики, четыре империи? Не более того, что достиг он чина действительного статского советника, а жизнь свою закончил вовсе не от неизлечимой болезни, мучившей его, а от пули в затылок в марте 1918-го.

Но не только личность моего троюродного (кажется) дядюшки заинтересовала меня в том повествовании, и не только его форма, которую можно было бы определить как (повторяю) эротический детектив, но и еще одно обстоятельство, показавшееся мне крайне любопытным…

Не столь давно я увидел репродукцию картины Питера Брейгеля Старшего «Вавилонская башня» — поразительный пример того, как статичная, фиксирующая лишь мгновение живопись способна запечатлевать движение неостановимого времени. Там — вот что. Идет строительство той самой библейской башни, каменщики кладут первые этажи, подсобные рабочие волокут тачки, неподалеку пахарь возделывает землю; но… Уже разверзлись хляби небесные, уже падают молнии, уже объяты пламенем верхние этажи башни; еще миг — и… В общем, из Книги Бытия мы знаем, что сейчас произойдет.

Нечто подобное мы наблюдаем и в рукописи моего родственника, г-на Васильцева. Волею судеб оказавшись в изоляции от внешнего мира, его персонажи еще не ведают, что хляби небесные уже разверзлись, что уже прозвучал выстрел Гаврилы Принципа в Сраево, что уже рассыпаются империи. Как муравьи, не зрящие дальше своего крохотного тельца, персонажи этого повествования видят перед собой мир, которого, в сущности, уже нет…

………………………………………………………………………………………………

Зачем я принялся перепечатывать эту рукопись, зачем стал убирать «яти» и «еры», зачем снабжал ее некоторыми комментариями?

Рассчитывал на публикацию?.. Едва ли…

Впрочем, кто знает… После тех пятилетней давности достопамятных мартовских похорон 1953-го года что-то, кажись, подвинулось в нашем Отечестве…

Однако — не тот ли я самый муравей, который скользит по поверхности, не ведая о ямах на пути?.. И — где она, следующая яма?

Увы, нам не дано предугадать.

……………………………………………………………………………………………….

Еще добавлю, что посреди текста были размещены некоторые документы, в том числе совершенно секретные. О том, как они смогли сюда попасть, я имею лишь догадки. Полагаю, что это мой покойный отец, Андрей Исидорович Васильцев, в свое время, как и я теперь, председатель Тайного Суда, — что это он в последствии их туда вложил. А уж где добыл он?.. О, это было не сложно сделать в октябре 1917 года, когда они со следователем по фамилии Лежебоко запросто изъяли документы из никем неохраняемых архивов в столице уже обреченной страны[2].

И второе что добавлю: края страниц и места на сгибах некоторых листов рукописи истлели совершенно до неудобочитаемости. Не желая додумывать за своего родственника, я снабдил эти места пометками, а кое-что попытался хоть на какую-то долю восстановить.

………………………………………………………………………………………………………

Ну и наконец…

Из журнала «Мир и атеизм» за ноябрь 1936 г.

Многие наши читатели интересуются причиной взрыва санатория «Красный шахтер» для горняков-стахановцев, расположенного в Кавказских горах. Кое-кто, по своему невежеству, говорит о некоем якобы «проклятье», витающем над этими местами.

Причина этого суеверия такова. Прежде на месте «Красного шахтера» располагалась гостиница «Парадиз» (что означает «Рай»), предназначенная для «чистой публики» — всяческих князьёв-графьёв, купцов, генералов и прочих старорежимных мироедов. И вот накануне Империалистической войны загадочным образом там вдруг бесследно исчезло с десяток постояльцев.

Однако, оказывается, исчезли они не так уж и бесследно. Тем взрывом, о котором речь, из-под земли было выброшено три давних трупа; возможно, далее найдутся и остальные. Ну а о том, по какой причине устроили когда-то в этом «Раю» сатрапы царского режима, нам остается лишь догадываться.

Ну а недавний взрыв, как установлено, вызван вовсе не каким-то «мистическим проклятьем», а выходом подземного газа, то есть событием хотя и прискорбным, но научно вполне объяснимым.

Иной вопрос: как инженеры не предусмотрели такую опасность? Но на этот вопрос ответ уже имеется. Два инженера дали показания, что действовали по заданию троцкистско-зиновьевского блока, продавшегося британской разведке и теперь ожидают, когда их настигнет суровая рука пролетарского возмездия.

Так что никакой мистики, граждане любители суеверий!

Что же касается уже восстановленного «Красного шахтера», то он уже ждет в этом году новых гостей, которые непременно туда прибудут. Благо, мы живем в такой стране, где люди более не исчезают бесследно.

Вот, пожалуй, с моей стороны и все. Далее, коль заинтересовались, смотрите сами.

Март 1958 года

РУКОПИСЬ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОГО СТАТСКОГО СОВЕТНИКА,

ПРОКУРОРА N-ской ГУБЕРНИИ

ПЕТРА АРИСТАРХОВИЧА ВАСИЛЬЦЕВА

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Хароший файтон. — Гномы. — Обитатели пансионата «Парадиз». — Первый покойник. — Адская машина. — Белая смерть.

От вокзала в Пятигорске, куда мой поезд прибыл в предрассветную рань, до отеля «Парадиз», расположенного в горах, я добрался утром после небольшого приключения.

Вез меня туда фаэтон, на козлах которого восседал горец, грозного, но весьма бутафорского вида, в бурке, в папахе, при большущем кинжале (думаю, с картонным клинком) и серебряных газырях. Снаружи на обшивке фаэтона белой краской было размашисто начертано:

ХАРОШЫЙ ФАЙТОН

ВИСЬОЛИЙ АНТОН

ЕЗДЕМ НА ВОДЫ

И ОБРАТОН

С другого бока имелась надпись:

ОТЭЛЬ ПАРАДИСЬ И ОБРАТОН, –

как раз и подвигнувшая меня сесть именно в эту колесницу. Про отель «Парадиз», расположенный неподалеку от источника целебных вод, я прочел несколько весьма лестных отзывов в журнале, посему именно туда и держал путь.

Однако после двух с половиной часов езды что-то внизу надсадно треснуло, и пол подо мной грохнулся оземь.

Я выкарабкался наружу и увидел, что одно колесо катится к обочине, а висьолий Антон со всех ног догоняет его. Когда он прикатил наконец колесо назад, я не удержался и съязвил:

— Харошый, говоришь, файтон? — на что горец невозмутимо ответил:

— Файтон харошый, ось г…но. Щас поедем.

Усомнившись, что даже такой «харошый файтон» может ездить без колес, я спросил:

— «Щас» — это когда?

— Щас… К обеду починúм.

Я посмотрел на часы. Было семь часов утра. Спросил:

— К обеду, говоришь? — на что воспоследовал ответ:

— К ужину — точно починúм.

(«М-да!..»)

— А пешком дойду?

— А чего нет? Щас и дойдешь.

— «Щас» — это к обеду?

— Не-е, к завтреку.

— И как идти?

— Да вот… — Рука его продклала петляющие движения, на словах это, однако, звучало: — Прамо, прамо и прамо.

И я двинулся в путь «прамо», то есть петляя, как мне было указано, по дороге, проходящей меж гор, благо, из вещей у меня был всего лишь один довольно небольшой саквояж.

– —

…Ныне, когда уже позади все перипетии этой кровавой истории, которую я теперь, находясь на пороге Вечности, зачем-то взялся записывать, должен сказать и о своей скромной персоне…

Хотя — кому должен, почему должен? Этой самой Вечности я не должен ровным счетом ничего (уж не настолько я преувеличиваю свою роль во вращении Мироздания), а на отзывы читателя нисколько не рассчитываю, как и вообще на публикацию сей рукописи. Во всяком случае, при своей жизни, которая уже вплотную уперлась в те самые Врата. Просто какие-то навыки, приобретенные мною за немалую жизнь, понуждают к связности повествования. И тут мне никак не обойтись без упоминания о самом повествователе и о его гномах, которые еще не раз будут здесь появляться.

Но прежде — о себе.

– —

Сейчас мне 37 лет и из-за этих самых гномов уже вряд ли когда-либо исполнится 38.

Забегу, однако, на пару лет назад. К своим 35-ти годам я, по нашим понятиям, немало преуспел: генеральский чин, должность губернского прокурора в большой губернии, даже, было дело, сватали в губернаторы другой губернии, поменьше, но я решил отложить такой изгиб карьеры на потом. (Ах, как сколь призрачны бывают порой эти самые «потом» в нашей жизни!)

Что же держало меня на прокурорской должности? У нас ведь теперь в нашей России-матушке — кáк? Прокурор — он сатрап, око государево.

Но уже само возникновение такого вопроса будет свидетельствовать о том, что вопрошающий совершенно не осведомлен о деятельности нашего столь ортодоксального, казалось бы, ведомства и, видимо, судит о нем преимущественно по последнему и на мой вкус далеко не самому сильному роману глубокоуважаемого графа Льва Николаевича Толстого «Воскресение», где, если помните, прокурор выставлен полнейшим недоумком, каковые, впрочем, увы, среди прокурорских встречаются не режеми (хотя и отнюдь не чаще), нежели среди прочих российских чиновников.

Конечно, краснобаи-адвокаты в отечестве нашем куда как более обласканы общественным вниманием и любовью, и большинству видится, что либерализм — такая же их неотъемлемая принадлежность, как принадлежность священнослужителя — Божья благодать. Ну а как, в таком случае спрошу я вас, быть с судебным процессом над помещиком Благочестивцевым, что несколько лет назад вызвал немалый шум и в нашей губернии, и за ее пределами?

Сей Благочестивцев (несмотря на свою фамилию, бурбон, картежник и отчаянный пьяница) пьяница, возродил у себя в имении совершенно феодальные порядки, за любой пустяк подвергал крестьян телесным наказаниям и вовсю использовал право первой ночи. Дело обрело огласку лишь после того, как двое крестьян скончались в результате жесточайшей порки, а одна молодая женщина наложила на себя руки. И кто же заслуживал большего общественного одобрения, нанятый этим Скотининым наших дней модный московский адвокат, расписывавший заслуги древнего рода Благочестивцевых перед Отечеством, небывалую широту души своего подзащитного, а также напиравший на его временное умопомрачение (будто бы в менее умопомраченном состоянии тот когда-либо пребывал), или же ваш покорный слуга, поддерживавший перед присяжными обвинение и таки добившийся кары для мерзавца в виде четырех годов тюрьмы?