Стюарт Хоум
69 мест, где надо побывать с мертвой принцессой
- Я рассматриваю истину как божественное чревовещание.
Меня не заботит, из чьего рта по возможности будут исходить эти звуки, лишь бы только произносимые слова оказались внятными и доступными для понимания.
— Я — машина, осужденная поглощать книги.
1
ЧЕЛОВЕК, больше не называвший себя Каллумом, приехал в Абердин с намерением закончить здесь свою жизнь. Он хотел умереть, но не от своей руки. Вот тут-то на сцене и появилась я. Он пожелал, чтобы я помогла ему разыграть его смерть, как в театре. Устроить психодраму. Когда я встретила Каллума, он сказал мне, что его зовут Алан.
Стоял холодный пасмурный день. Я проснулась поздно и отказалась от своего плана сходить на пляж. Я любила там бродить. Даже зимой. Даже ночью. Но не тогда, когда моросил дождь. Я отправилась на Юнион Стрит. Ничего лучшего мне и в голову не пришло. Магазины были забиты под завязку различными товарами, но все они вызывали у меня уныние. Книги. Пластинки. Абердинские торговцы отнюдь не потворствовали вкусам, подобным моим. Я возлагала надежды на лавчонки, торгующие секондхэндом, на заказы по почте, на подарки от друзей, на поездки в Эдинбург и Лондон. Положение могло быть гораздо хуже. Я могла бы жить в Данди, где плата за квартиру была дешевле, однако тамошний городской центр представлял собой настоящий кошмар для любителя прошвырнуться по магазинам. В Абердине было лучше: здесь был пляж, Юнион Стрит и нефтяные деньги. Если Брайтон был Сан-Франциско Южного Побережья, то Абердин можно было считать Лос-Анджелесом на Северном Море.
Тоскливое, невыразимо скучное время ланча в середине недели. Пабы были на удивление пусты. Я удачно воспользовалась этой ситуацией, чтобы избежать встречи с моими друзьями, и пошла в “Гриль”, очень традиционный бар. Я никогда раньше не бывала там, несмотря на то, что об этом месте ходили легенды. Пожилые мужчины, постоянные посетители “Гриля”, славились своей репутацией ненавистников пьющих женщин. Я слышала, что хозяева постоянно откладывали установку женского туалета. Это гарантировало завсегдатаям возможность наслаждаться преимущественно мужским окружением.
Я вошла внутрь, встреченная дюжиной враждебных взглядов. Алан поднял глаза от книги, помахал мне и сказал “добрый день”. Я подумала, что ослышалась, еще ведь не пробило 12.30, и тут мне пришло в голову, что он произнес мое имя. Анна Нун. Я не узнала Алана, но, судя по всему, он должен был знать меня. Я подошла и села рядом с ним. Он тут же поднялся и пошел купить мне выпивку. Я поглядела на книгу, которую он читал. “Нежелательные знакомства для одиноких”, новая поэзия от Найэлла Куина, Ника Мациаса и Ника Лэйта. Алан вернулся с джином для меня и очередной пинтой темного крепкого. Я попросила его прочитать мне свое любимое стихотворение из “Нежелательных знакомств”, и он продекламировал по памяти страницу оглавления.
Я разбавила джин тоником и поднесла стакан к губам. Перед моими глазами плавали сидевшие в баре старики. На их пустых лицах отражалась борьба за то, чтобы идти в ногу со временем. Город изменился. Его изменила нефть. Старики пили медленно, оберегая насколько только возможно свои пенсии и воспоминания. В старые добрые дни вещи казались совсем другими. Нефть перевернула их мир вверх тормашками. Цены на жилье зашкалили до умопомрачения. Их дети уехали прочь. Они не могли позволить себе жить в этом городе. Абердин изменился. Я не хотела говорить. И я не хотела, чтобы Алан говорил. У нас обоих был английский акцент. И ни один из нас не был вовлечен в эту возню с буровыми вышками.[1]
Я закончила с выпивкой и предложила перебазироваться в один из пабов рядом со станцией. Моя очередь платить. Алан сказал, что мы можем зайти в его квартиру.
Я не совсем поняла по его тону, расценивать ли это как искреннее предложение или как некую угрозу. У него с собой была бутылка “Спрингбэнка”. Я не знала, что это такое. Кэмпбелтаунское виски, — объяснил он. У Алана также имелась бутылка джина. Это уже было вполне приемлемо для меня. Шел дождь. Ни у одного из нас не было зонтика. Алан заплатил за такси до Юнион Грув. Ехать было недалеко. Восточная сторона района больших обособленных домов, предпочитаемых нефтяниками. Входная дверь в этот многоквартирный дом явно нуждалась в новой покраске. Ступеньки же не мешало подмести. Квартира Алана была на втором этаже.
Мы вошли. Я никогда еще не видела ничего подобного. Везде были книги. Книжные полки стояли даже в прихожей, покрывали каждый дюйм стенного пространства от пола до потолка. Но все равно места для книг на полках было недостаточно. Груды их валялись повсюду на полу. А также старые газеты. Алан провел меня в гостиную. Она была тоже забита книгами. Я удивилась при виде мебели, ковров и занавесок. Коричневая кожа и хром. Коричневая ворсистая шерсть. Голубой бархат. Кто-то определенно тратил деньги на квартиру. Хотя сочетание цветов оставляло желать много лучшего. Меня охватила зависть. Убрать все эти книги, и квартира могла бы стать просто потрясающей! Гораздо пристойнее моей норы.
Я указала на книги, стоявшие высоко на полках, загромождавшие стол, лежавшие на полу. Что это? Алан сказал, что это оккультная система воспоминаний. Затем он вышел из комнаты. У моих ног лежали письма. Счета. Они были адресованы Каллуму Макдональду, квартира 3, 541, Холловэй Роуд, Лондон. Алан вернулся с виски и джином, льдом и лимоном. Он был воплощением собранности и организованности, несмотря на то, что его квартира была помойкой. Вот что он был одет? Если бы я только знала, что соберусь написать о нем позже, я бы уже тогда сделала несколько записей. Он не любил выделяться из толпы. Алан часто носил черные Левайсы, шнурованные ботинки, майку навыпуск и темный пиджак. Он надевал джемпер с глухим воротом, когда наступали холода. У него было несколько плащей, все темного цвета. Когда мы оказались в квартире, он снял с себя куртку и джемпер. Центральное отопление было включено, и двойные оконные стекла сохраняли в комнатах тепло.
Я отхлебнула джина и спросила Алана, чем он занимается. Он ответил, что читает книги, а когда закончит читать, умрет. Я спросила его, почему он приехал в Абердин. Он сообщил, что унаследовал квартиру и находившиеся в ней книги. Когда я спросила, богаты ли его родители, он расхохотался. Квартира не принадлежала его семье, ей раньше владела пожилая женщина, весьма увлекавшаяся им. Алан пинком разбросал кучу книг и сказал, что он в Абердине лишь несколько дней. Он хотел убрать квартиру, книги раздражали его. Я предложила ему попытаться сходить в “Старый Абердинский Книжный”, большой магазин рядом с университетом, специализировавшийся на качественных подержанных книгах. Алан засмеялся. Он собирался прочитать каждую из этих книг, прежде чем избавится от них.
Алан поднял с пола раскиданные им книжки в мягких обложках. Подборка работ Эриха Фромма. Он сказал мне, что все это мусор и нарочито торопливо, громко прочитал фрагменты из введений к “Искусству любви”, “Революции надежды”, “Иметь или Быть” и “Анатомии человеческой деструктивности”. В каждом введении Фромм повторял сам себя, извиняясь за разжевывание прошлых текстов, подводивших к материалу его новой книги, но одновременно оправдывался тем, что они обеспечивали необходимую структуру, благодаря которой читатель сможет понять очередные прозрения, содержащиеся в его последней работе. Алан спросил меня, знакома ли я с трудами Фромма. Нет. Он дал мне “Бегство от свободы”, сказав, что я могу оставить ее у себя. У него было английское издание этой книги, выпущенной RKP. Называлась она “Страх свободы”, но текст был идентичен американскому изданию с оригинальным названием. Теперь у меня есть они оба. Вскоре после того, как мы встретились, Алан начал продавать прочитанное им в “Старый Абердинский Книжный”. Я заходила в магазин раз или два в неделю, покупая абсолютно все, что сбрасывал туда Алан.
Я поинтересовалась, сколько ему лет. Он заявил, что ему 36. Сначала я подумала, что он шутит. Я полагала, что он, возможно, на два или три года старше меня. Мы сошлись довольно легко, вероятно причина в джине, и шестнадцатилетний разрыв в возрасте совершенно не чувствовался. Я предложила Алану заняться сексом. Он привел меня в спальню, и спросил, не буду ли я возражать, если он свяжет меня. Я отказывалась, пока он не пообещал, что не сделает мне больно. Алан связал мне руки за спиной, надел повязку на глаза, затем накинул на мою голову капюшон. Он перевернул меня на живот и провел рукой по позвоночнику и ягодицам. Потом коснулся позади коленок. Сунул большие пальцы моих ног в свой рот и начал сосать их. Он медленно продвигался по мне. Поднял мои руки и лизал у меня в подмышках. К тому времени, когда он вынудил меня поднять попку и сунул два пальца в мою щелку, я вся уже была мокрая.
Я подозревала, что Алан не использовал презерватив, когда трахал меня. Или же он порвал его, потому что вскоре я почувствовала, как его кончина капает из моей пизды. Алан набросил на меня одеяло и куда-то ушел. Не знаю, как долго я там лежала. Алан велел мне не двигаться, он вскоре вернется. Я лежала в полудреме, то погружаясь, то вырываясь из объятий сна. Эротические грезы. Эротические мысли. Я доверяла Алану. Мне понравилось ощущать его сперму, капающую из моей дырки. Мне понравилось чувствовать себя беспомощной, меня захлестнуло возбуждение, когда я снова услышала его голос после перерыва, показавшегося бесконечностью бессонных грез и безгрезных снов.
Я подумала, что это именно Алан трогает пальцем мою пизду. Взбирается на меня. Вставляет свой большой твердый член в мою мягкую, податливую кремовую щелку. Я была уверена, что это Алан, потому что все время могла слышать его голос. Он сказал, что я самая красивая девушка во всем мире. Что я по-настоящему завожу его. Что он хочет, чтобы я забеременела. Тут Алан погрузился в молчание, но я могла ощущать горячее дыхание у моего затылка. Затем случилось что-то странное. Подо мной оказались две руки, ласкающие мои соски. Другая пара рук сняла с меня капюшон и гладила мои волосы. Эти же руки подняли мою голову, и пальцы скользнули в мой рот. Вскоре к ним добавился член. Меня все еще трахали в собачьем стиле сзади. Пальцы, мокрые от слюны, игрались с моими волосами. Я не знала, кто это, и не могла видеть, кому делаю минет.
Пальцы затеребили мою повязку и неожиданно сняли ее. Я подняла глаза и увидела Алана. Теперь я знала, у кого отсасывала, но понятия не имела, кто трахал меня. Краем глаза я могла видеть чревовещательскую куклу. Я заметила ее раньше, когда вошла в спальню, еще до того как мне связали руки и завязали глаза.[2] Я оргазмировала, чувствуя сперму Алана у себя во рту, и как набухает член другого мужчины. Наконец он выпустил в меня свой заряд. Алан отстранился от моего рта и снова набросил капюшон мне на голову. Я могла слышать, как кто-то одевается и уходит. Алан развязал веревку, что стягивала мои запястья. Мы свернулись вместе калачиком под одеялами и заснули.
Наше забытье длилось не слишком долго. Алан разбудил меня, выбираясь из постели. Я смотрела, как он одевается. Позади него была стена, заставленная книжными полками. Когда он начал снимать книги с полок, я рывком поднялась с кровати. Алан заметил, что с книгами нужно обращаться достойно, передвигать их, выказывать к ним интерес или же они умрут, прямо как растения. Он пожаловался, что ожидал найти нечто большее, чем груду коммерческих изданий в мягких обложках. Его приятельница занималась магией, и там попадались оккультные работы, но их заметно превосходили числом философия, политика, литература, история, социология и ряд других тем. Мы прошли в гостиную выпить еще. Я взяла книгу Эриха Фромма, которую дал мне Алан. Мой хозяин сказал, что Фромм так яростно критикует механизацию, поскольку его собственная литературная техника механизирована. На тот момент я не была уверена в понимании того, что имеет в виду Алан, но когда приобрела большинство его книг, то осознала, что не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы это понять.
Алан критиковал Фромма за осуждение механической культуры смерти, так что она может бесконечно репродуцироваться под видом жизни. Алан сравнивал концепцию социального характера Фромма с Шпенглеровским аграрным мистицизмом и утверждением, что для сельской местности и для города характерны несхожие социальные типы. Когда я сказала, что не понимаю, о чем он говорит, Алан предложил мне взять его экземпляр “Заката Европы”, если мне хочется потратить несколько часов на пустую болтовню правого крыла. Он поднял с пола “Анатомию человеческой деструктивности” Фромма. Напротив меня сейчас, когда я это пишу, стоит его издание 1977 года в мягкой обложке, выпущенное “Пингвином”. Алан открыл книгу на странице 440 и указал на высказывание Фромма о лозунге “Да здравствует смерть!”. Алан нашел экземпляр “С другого берега” Александра Герцена и показал, что русский популист использовал лозунг “Viva La Mort! И пусть будущее восторжествует!” в конце письма, написанного в Париже 27 июня 1848 года.[3]
Алан критиковал Фромма за непонимание как исторического генезиса лозунга “Да здравствует смерть!”, так и его значения. Он снял с полки “Отверженных” Виктора Гюго и продемонстрировал мне отрывок, где описывались толпы, отстаивавшие Парижские баррикады 1832 г., и кричавшие “Да здравствует смерть!”. Он заставил меня посмотреть два текста Маркса от 1848-го г., “Классовая борьба во Франции” и “18 Брюмера”. Он подчеркнул, что более поздняя работа начинается со знаменитого наблюдения о повторении истории самой себя — в первый раз как фарса, а во второй раз как трагедии, — и, согласно Алану, именно это и произошло в Испании во время гражданской войны. Затем он вытащил “Конец истории и последний человек” Фрэнсиса Фукуямы и привлек мое внимание к цитате в начале главы 13 из Гегелевской “Феноменологии”, относительно диалектики хозяин/раб. Алан пробормотал, что даже такой правый кретин, как Фукуяма, продвинулся гораздо глубже в своем поверхностном чтении Гегеля, чем Фромм.
Алан в ярости расшвырял по комнате несколько книжек Фромма, отвергая их и их автора за игнорирование смерти Сократа, как акта самозаклания, которое дало рождение западной философии. Алан настаивал, что любой философ или оккультист, достойный своего статуса, может сказать тебе, что смерть — дополнение к жизни, точно как жизнь — дополнение к смерти, и что мы только начинаем жить в смерти. Способность воображать нашу собственную смерть не только делает нас людьми, она может еще сделать нас богоподобными. Фромм воображал, что он — марксист, — и по-прежнему полностью игнорировал то, что Гегель говорил о смерти. Заметив дальше, что даже Норман О. Браун предпочтительнее Фромма, Алан поднял свою куртку и предложил выйти на улицу где-нибудь перекусить.
Мы направились в “La Bonne Baguette” и съели там французский луковый суп с хлебом. Алан пил эспрессо, я каппучино. Я спросила его, много ли людей он знает в Абердине. Он ответил, что никого, и что я была первым человеком, с которым он подружился, успев пробыть в городе лишь пару дней. Тогда я захотела выяснить следующее: если Алан никого не знал, то кого он привел, чтобы трахнуть меня. Он заявил, что меня трахал Дадли. Дадли? Дадли Стояк. Кто такой Дадли Стояк? Чревовещательская кукла, которую я видела в спальне. Алан привез ее из Лондона. Я сказала Алану, чтоб он не нес околесицу. Алан тогда спросил, смогу ли я поверить в то, что он просто вышел и подцепил на улице какого-то двадцатилетнего мальчика. Я нашла эту идею очень сексуальной. Я почувствовала, как мои трусики становятся влажными.
Перекусив, мы пошли в “Принц Уэльский”. Там мы встретились с несколькими моими знакомыми парнями. Алан захотел уйти после первой же пинты. Гарет сообщил мне, что провел весь день, работая над эссе. Алан вставил, что в трудах проливаются как сперма, так и чернила. От семени к семантике. Он намекал на то, чем мы занимались после ланча. Мы заглянули в “Голубую Лагуну”. Нам помахали Сьюзи и Джил, приглашая за их столик. Сьюзи только что разошлась со своим бойфрендом, а Джил пыталась дружески поддержать ее. Мы решили посидеть с ними какое-то время. Алан спросил меня, западала ли я когда-нибудь на другую женщину. Я ответила отрицательно. Тогда он спросил, читала ли я “69 мест, где надо побывать с мертвой принцессой” К. Л. Каллана. И снова мой ответ был отрицательным.
Вскоре Сьюзи и Джил оказались втянуты в нашу беседу. Треп в основном шел о фильмах и книгах, но каким-то образом разговор стал серьезным. Джил сказала, что Линн Тиллмэн была лучшей из современных авторов, которых она читала. Алан заметил, что “лучший” — совершенно неподходящий термин по отношению к литературе. Затем он заговорил о нескончаемой и неумышленной деконструкции литературной формы Ангусом Уилсоном. Согласно Алану, путем воспроизведения безусловно банального набора ценностей Уилсон был способен иллюстрировать то, о чем он был не в состоянии заявить — об отсутствии основополагающих принципов знания. Провал между тем, что Уилсон намеревался сделать, и тем, что он действительно сделал, обнажал литературный дискурс этого произведения — басни без начала или конца, заранее предполагавшей своим происхождением мифологическое превосходство над другими текстуальными формами. Ангус Уилсон и Уильям Макгонагэл были двумя единственными писателями, которых Алан мог без колебаний рекомендовать каждому, кто допытывался его мнения по вопросу, что нужно читать.
Я пошла в туалет вместе с Джил. Она подслушала, как Алан ранее сказал мне, что хотел бы позабавиться с ней. Джил решилась предложить мне расстегнуть ширинку Алана и вытащить наружу его член, так чтобы она смогла его хорошенько рассмотреть. В тот момент ее предложение показалось мне хорошей идеей. Мы вернулись и снова сели за столик. Алан соблазнял Сьюзи, запустив свою руку ей в трусики. Я положила руку на его промежность, спустила молнию на его джинсах, и вытащила наружу хуй. Он был мягкий и обвисший, но быстро начал твердеть в моей руке. Джил погладила эрегированное орудие Алана и оно выскочило из моей ладони. Мы рассмеялись и убрали фаллос с глаз долой. Я волновалась, мог ли кто-нибудь за пределами нашего маленького круга заметить, что я вынимала его. Джил предложила нам пойти к ней. Все согласились, так что Алан купил немного пива навынос и мы отчалили.
Джил снимала квартиру с девушкой по имени Карен. Ее соседка спала. Мы были пьяны и продолжали пить из взятых навынос банок. Алан попросил Сьюзи заняться со мной сексом на ковре. Раздеваясь, я попросила Джил спустить с него штаны и сделать ему минет. Я лежала голая на ковре напротив газовой плиты, прижимая к груди Сьюзи и водя руками по ее спине. Поглядела на софу. На Алане осталась его рубашка, но ниже пояса он был обнажен. Джил водила языком вверх и вниз по его копью. Алан потягивал из банки с лагером и, не отрываясь, смотрел на меня. Я сунула руки между ног Сьюзи. Она была мокрой. Я попробовала пальцем ее клитор, затем плавно скользнула им в ее теплую пизду, такую знакомую и близкую по ощущениям, как старый друг. Сьюзи кончила, увернулась от моей руки и принялась вылизывать меня.
Я снова глянула на Алана. Он был возбужден. Он вытащил свой член изо рта Джил, прошел к камину и расставил ноги Сьюзи. Та подняла свою голову и выдохнула от удовольствия, когда он вошел в нее. Затем она опустила голову и продолжила лизать мои прелести. Джил сняла с себя трусики и задрала юбку. Она подошла ко мне и села на мое лицо. Я разделила ее мясистые занавеси своим языком. Она была теплой, влажной и пахла гиацинтами. Оргазм взорвался в центре моего мозга и рябью прошел через мое тело. Я была беспомощной, счастливой и отъехавшей. Я вымазала мое лицо в секрециях Джил. Она поднялась. Алан все еще трахал Сьюзи. Джил оттащила Алана от холмика вожделения, толкнула его лицом вниз на пол, перевернула. Стимулируя его эрекцию своими влажными губами, она затем начала двигаться по спирали.
Из спальни появилась Карен, вялая спросонья. Она надела на себя ночнушку, но под ней ничего не было. Я крикнула, чтобы она села на лицо Алана. Она заколебалась. Я повторила команду, и она сделала так, как ей было сказано. Сьюзи по-прежнему лизала меня, и я испытала еще один оргазм, когда смотрела, как Карен садится на корточки над Аланом и опускается вниз. Я уставилась в потолок, мысли несло течением по морю слов, узор на ковре отражался в белой краске, поблескивающей в восьми милях над моей головой. Я была полусонной от алкоголя и секса. Я задремала, потом внезапно проснулась. Алан собирался уходить. Я сказала ему подождать, пока я оденусь. Я хотела пойти с ним.
Мы прошли на набережную. Белая пена, чайки, кружащиеся над нашими головами. Спустившись на пляж, мы не увидели ни одного кафе, ни эспланады, нисходящей от них к западной кромке мола. Запах соли. Инкрустированные ею водоросли. Безбрежный океан, вспученный, аморфный. Стальные буруны, огни судов, покачивающихся на волнах. Серебристые брызги, барашки, рев воды, вечно вздымающейся и падающей. Я прижала ладонь ко лбу. Я чувствовала, как растворяюсь в море. Я уже не знала, кем была и отделяло ли меня что-нибудь от этой великой массы творения. Океан, пустыня, внутри и снаружи, всюду вокруг. Что я делала? Мне надо было убраться от воды. У меня в голове всё завертелось. Я едва не упала. Я пробормотала что-то Алану. Мы повернулись и взобрались на эспланаду. Увидели, что машины все еще разъезжают вверх и вниз по бульвару. Разные там Карен и Гэри симулировали симуляцию вне мифологизации мифа. Я нашла их более соблазнительными, чем их тусклая модель, фильм “Американские граффити”.
Мы устало брели по направлению к Юнион Стрит. Алан снова заговорил об Эрихе Фромме. Он прочитал несколько его книжек прошлой ночью. Они вызвали у него отвращение. Он продаст их, как только сможет. Алан поднял на смех обращение с футуристическим движением в “Анатомии человеческой деструктивности”, говоря с издевкой, что Фромм был погребен под своими собственными посылками. Если человек собирается использовать исторические методы, то влияние витализма Бергсона должно быть прослежено через Сореля к футуристам. Даже в своих личных терминах Фромм ошибается, равняя футуризм со смертью. Алан споткнулся, возобновил свою речь, но уже забыл о Фромме. Он гневно обличал то, что Луис. Дж. Халле говорил в “Идеологическом воображении”. Ужасная книга. Я не могла следовать цепочке его рассуждений.
Мы выбрались на площадь у начала Юнион Стрит, но повернули направо. Я была на автопилоте, когда мы неторопливым шагом двигались по Кинг Стрит. Я просто хотела пойти домой и поспать. Алан все еще оставался со мной, теперь он был частью меня. Я замешкалась с ключами. Моей комнате требовалась уборка. Я легла на кровать. Алан взял мой экземпляр “Цыган путешественников” Джудит Оукли. Он прочитал несколько страниц, насмешливо фыркнул, переключился на другую книгу. Отбросил от себя роман после прочтения первого же абзаца. Снова схватил Оукли. Кэмбридж, 1983. Я закрыла глаза. Не знаю точно, бодрствовала я или спала. Алан провел несколько часов, изучая мои книги.
Этой ночью мне снилось, что я путешествую по А12 из Лондона. Затем я ехала через Саффолк по очень узким сельским дорогам. Алан послал меня побыть с Дадли, его чревовещательской куклой. Дадли приготовил чай со сладостями, которые я купила в булочной в Голдерс Грин — печенье из сливочного сыра и chokla с джемом. Это напомнило мне о детских праздниках, проводимых с дедушкой и бабушкой в Лондоне. Я пристрастилась есть chokla, как лакомство на уикэнд, после того как была вынуждена есть черный хлеб всю неделю. Я любила бабушку и дедушку и обожала Лондон, но мне не хватало Южного Побережья. Дадли нравился кофе, так что мы пили эспрессо с печеньем, но я настояла еще на кружке чая, чтобы запить chokla.
В моем сне Дадли был истощенной версией Алана. Я нашла его очень привлекательным. Мы прекрасно поладили прямо с самого начала и говорили о всевозможных вещах: музыке, фильмах, книгах. Позже отправились на пляж. В самом его конце находилась Сайзвеллская атомная станция. Мы присели и стали наблюдать, как волны накатывают на берег в солнечном круге. Пляж был полностью в нашем распоряжении и, хотя было тепло, я вовсю прижималась к Дадли. Вскоре уже мы в объятиях друг друга катались по гальке. Через несколько мгновений мои джинсы опустились к лодыжкам и Дадли погрузил лицо в мою пизду. Лежать там было просто невероятно — звучание океана, пульсирующее в моих ушах, и безбрежная протяженность разреженных облаков, двигающихся волнообразно в темнеющем небе.
Мои вопли потревожили каких-то морских птиц, приземлившихся рядом на ночь, и многие из них пронзительно и злобно кричали, взмыв ввысь к тускнеющему горизонту. Дадли сосал мой клитор, и орудовал двумя пальцами туда-сюда в моей щелке. Я хотела почувствовать вес его тела, прижавшегося к моему, так что схватила его за уши и с силой рванула на себя. Дадли словно растворился во мне. Я чувствовала свои любовные соки на его губах, когда они впивались в мои. Мы с Дадли совершенно обезумели, нарушая вечернее спокойствие своими выкриками. Каким-то образом мне удалось попросить Дадли не кончать в меня. Он продолжал шуровать своим членом, замедляя темп время от времени, пока, наконец, ему не пришлось выйти. Я толкнула Дадли на спину. Его джинсы были по-прежнему спущены, и я наклонилась сбоку от него, поводив языком вверх и вниз по его хую. Мне нравилось смотреть вверх на облака, но я заметила, как Дадли пристально глядит на мою попку, приподнятую к небу.
Держа член Дадли за основание указательным и большим пальцем, я cунула его прибор себе в рот. Меня охватила какая-то детская жестокость, когда я вымазала его в моей слюне. Я сжала зубы и принялась водить ими вверх и вниз по его мясу. Дадли корчился подо мной, не уверенный в том, где провести разделяющую линию между наслаждением и болью. Я повторила этот прием несколько раз, пока чревовещательская кукла не начала выкрикивать мое имя, каждый раз на другой лад. Анна. Анна. Как бы ты его произнес, все равно ничего не изменится. Назад. Вперед. Составляя анаграммы. Нун. Нун. Я взяла в рот одно из яичек Дадли и игриво покусала мешочек. Несколько минут спустя я снова переключила свое внимание на любовный жезл куклы. Заставить его кончить мне в рот было не слишком трудно. Моя цель свершилась и я по-французски поцеловала вторую половину Алана. Это дало мне подходящую возможность выплюнуть огромный сгусток малафьи, выжатый из Дадли, в его рот. Я продолжала сжимать его, пока он все не проглотил.
После этого мы просто лежали на пляже очень долгое время. Мы не думали о том, чтобы принять душ, перед тем как отправиться в постель, и хотели моментально отключиться. Мы оба были с ног до головы обсыпаны песком и после еще одного быстрого перепихона кровать стала по-настоящему песчаной. Когда мы проснулись, то еще немного поеблись на перекрученных грязных простынях. Затем поехали в Саффрон Уолден. Припарковав машину, мы прошли в Бридж Энд Гарденз. На скамейках в парке повсюду было птичье дерьмо. Протиснувшись через пролом в ограде, мы подобрались к живой изгороди лабиринта Бридж Энд с восточной стороны. Много плутали и поворачивали, прежде чем нашли дорогу к центру. Статуи и другие памятники, первоначально украшавшие лабиринт, бесследно исчезли. Мы занимались любовью на том самом месте, которое является целью лабиринта, и в этот момент я проснулась.
2
Я ВЫРВАЛАСЬ внезапно из глубокого провала сна. Алан уже вовсю шевелился и проскользнув между моим цветочным пуховым одеялом и белым покрывалом поднялся с кровати. Мне потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, кто такой Алан. Расставляя по местам события прошлого дня я слышала, как он писает в туалете. Когда Алан вернулся к моей кровати, я рассмеялась, потому что он был голый, а я знала, что это проймет до корней волос нимфоманку, живущую напротив меня, если она столкнется с ним на лестнице у туалета. И тут я увидела Ханну, мою обезумевшую от секса соседку, вошедшую вслед за Аланом. Она любила групповой секс и когда приводила домой парня, которого я находила привлекательным, для меня не представляло особого труда присоединиться к ним.
Алан стоял надо мной, широко улыбаясь. Ханна обнимала его сзади. Ее руки как змеи обвились вокруг его торса. Она поласкала его член до эрекции, затем крепко сжала. Ханна сунула указательный палец свободной руки себе в рот и продолжила массировать слюной левый сосок Алана. Он корчился от удовольствия. Я привстала и взяла его конец в свой рот. Ханна опустилась на колени и начала вылизывать ему анус. Увлажнив его копье, я почувствовала, как сама становлюсь вся мокрая. Я опустилась на четвереньки и повернулась так, чтобы он смог войти в меня сзади стоя. Ханна сбросила свою юбку и трусики и забралась на кровать. Она нагнула мою голову к матрасу, забралась на меня спиной к спине и закинула ноги на плечи Алана.
Я не могла ничего видеть, — мои глаза были закрыты, но я догадывалась по звукам и движениям наших тел, что Алан вылизывал Ханну, одновременно вставляя мне. Я кончила, когда он выстрелил свой заряд в мою дырку, и по громкому выкрику Ханны поняла, что оргазм пронесся через ее тело тоже. Ханна с трудом высвободилась из клубка сплетенных конечностей и сказала нам, что ей надо бежать или же она опоздает на работу. Алан лег в постель рядом со мной и мы проспали как младенцы чуть меньше двух часов. Снова занимались любовью, когда проснулись. Миссионерская позиция, ничего экстраординарного. Наконец стали одеваться. У меня кончилось молоко, так что мы двинули к “Кармин” на Юнион Террас на ранний ланч. За пастой и каппучино мы обсуждали литературу.
Алан комментировал мою коллекцию работ Кэти Экер — “Большие надежды”, “Кровь и кишки в средней школе”, “Дон Кихот”, “Прозаическое безумие”, “Империя бесчувствия”, “Портрет глаза”, “В память об иденичности”, “Моя мать: демонология”, “Ганнибал Лектор — мой отец”, “Рабочие тела”, “Эвридика в подземном царстве”, и “Киска, король пиратов”. Он восхищался Кэти Экер, но сказал, что так никогда и не смог прочитать до конца ее книг. Он был удивлен, когда я поведала ему, что читала взятые наугад отрывки, и что не было никакого смысла читать Кэти Экер с начала и до конца. В какой-то момент Алан заметил, что в своих эссе Экер отстраняется от тех посылок, которым следует в своей прозе. Я сказала Алану, что он не понимает, как читать. Воображает себе начало на странице первой книги и затем продолжает двигаться до конца.
Я слышала всякие истории о писателях-мужчинах, с которыми Кэти жила в разные времена своей жизни. Они были менее талантливыми и менее удачливыми, чем Экер. Это привело к тому, что один из этих писателей убедил себя, что именно он и есть Кэти Экер, пока она была на промоушн-туре. Когда Кэти вернулась домой, молодой писатель оказался не в состоянии вынести крушение фантазии, что он был успешным автором, и пережил нервный срыв. Алан не посчитал эту историю правдивой. Она звучала подозрительно, как если бы это был фрагмент из какого-то пост-модернистского романа. Кроме того, Кэти была слишком таинственной, слишком загадочной, чтобы быть вовлеченной во что-то настолько очевидное. Он заговорил о Майкле Брейсвелле, которого я всегда расценивала как журналиста. Алан извлек из сумки три его романа. Он рассказал, что Брейсвелла обнаружила Кэти Экер и привела в издательство Serpent`s Tail, опубликовавшее его первую книгу.
Алан объяснил, что Брейсвелл был одним из первых “стильных” или “клубных” авторов — достижение, которое обязательно должно быть отмечено в контексте долгой истории прозы для тинейджеров. У меня сохранились три книги Брейсвелла, полученные от Алана, и, ознакомившись с ними, я попыталась воссоединить все то, что он сказал тогда за пастой в “Кармин”. По этим книгам заметно, что Брейсвелл учился писать по мере своего продвижения вперед. Стиль прозы в “Крипто-Амнезия Клубе” и “Теряя Маргейт”, обе датированы 1988 г., довольно жесткий и сырой. К тому времени, как в 1995 году была опубликована “Сент Рейчел”, Брейсвелл уже выдавал филигранно выписанную прозу, по форме напоминающую Олдоса Хаксли и Ивлина Во. Несмотря на любовь Брайсвелла к традиционному английскому роману, достойна восхищения его трансформация в прозаика-стилиста.
Трудно представить себе, что Кэти Экер мог понравится “Сент Рейчел”, хотя, например, Линн Тиллмэн обожала его. Кэти должно быть нравилось все плохое у Брейсвелла. Показной блеск. Застенчивая борьба с традиционными предрассудками в “Теряя Маргейт”, ставшим культовым андрогинным романом, читавшимся наряду с “Первоисточником” Айн Рэнд. Манера, в которой воплотилась ностальгия Брейсвелла по Англии, хранила его от совращения всевозможным пост-модернизмом. Это то, что Экер, возможно, ценила в Брейсвелле. Алан пришел к выводу, что трагедия Брейсвелла состояла в том, что он научился писать. Будущее всегда просачивается обратно и влияет на прошлое. Написав компетентные вещи, Брейсвелл так никогда и не смог действовать под гнетом критической точки зрения.
Восьмидесятые закончились в экономической депрессии, и, хотя ранние работы Брейсвелла продавались на рынке как сатира, это было в конечном счете воспевание потребительства среднего класса. Дела пошли наперекосяк и, как документально доказывает “Сент Рейчел”, все закончилось Прозаком. Слабое место Брейсвелла заключалось в историчности, даже большей, чем у Сирил Коннолли. Он понимал с самого начала, что был плохим патриотом, и что той Англии, которую он жаждал видеть, никогда не существовало и она никогда не будет существовать. Брейсвелл был зациклен на англизированности, но описывал совсем не ту страну, что населена героями рабочего класса, торжествующими в бестселлерах типа “Англия на выезде” Джона Кинга. Брейсвелл был выходцем из Саттона и преодолел рамки мелкой буржуазии путём воспевания восходящей мобильности.
Придумывая себя заново, Брейсвелл был вынужден осмыслить все ходы, должные пройти как полностью буржуазные. Созданная фигура была почти совершенной, но ему не хватало высокомерия и полнейшей глупости Энтони Пауэлла. Разрывы отношений, бесконечно фиксируемые в романах Брейсвелла, служат свидетельствами его разбитых надежд. Он оставался скотоводом, даже когда писал о большом городе. Вторая “большая” вещь Брейсвелла была впервые опубликована как часть “Быстрого конца” — сборника работ трех молодых писателей. Когда подошло время для допечатки, Дон Уотсон и Марк Эдвардс были отвергнуты и “Теряя Маргейт” вышла отдельно. Брейсвелл был писателем восьмидесятых. Он продолжал жить журналистикой и выступлениями по ТВ. Отели, рестораны, дизайнерские шмотки, стиль жизни, организованный вокруг этих объектов желания, никогда бы не смог поддерживаться на гонорарах от продажи относительно успешных романов.
Брейсвелл потерпел неудачу, поставив перед собой цель преуспеть. У него была хорошая репутация, но она не сделала продаж, достаточных чтобы оправдать двадцатитысячные авансы. Именно пресса дала ему возможность поддерживать стиль жизни среднего класса. Многие писатели соблазнены деньгами, которые делаются на журналистике. Брейсвелл был умён, он не устраивал душевный стриптиз своего подсознания, вспенивая откровениями газетные и журнальные колонки. Очерки в пять тысяч слов в многотиражной прессе стали его специальностью, и его имя по-прежнему содержало в себе соозначение слова “качество”. Брейсвелла не сбивали с толку литературные фигуры, поддерживавшие его ранее, он не Колин Уилсон или Иэн М.Бэнкс. Его первые издатели до сих пор гордятся им.
Восьмидесятые канули в лету, большинство писателей той эры более или менее забыты. Если работа Брейсвелла, как писателя, сравнивается с музыкальными достижениями Duran Duran или Сulture Club, то его знакомые авторы, дрейфовавшие по десятилетию этого стиля, преданы забвению и не котируются даже рядом с такими ничтожествами, как Sigue Sigue Sputnik. В связи с этим Алан особенно выделил Джона Уайльда. Такой жалкий писака, как Уайльд, только и может быть сравнен с ансамблем, который ничего из себя не представлял и имел название, которое ничего не значило. Следуя в кильватере Брейсвелла, лучшее, на что шелкопер, типа Уайльда, мог надеяться, так это на интервьюирование увядающих знаменитостей в позднейший период их жизни, фриланс-фантазия без начала или конца. Уайльд был зомбирован колдунами вуду и обезглавлен, попав в капкан в самом отъявленном кошмаре, которого Брейсвелл удачно избежал посредством охранительных чар.
Алан захотел сыграть шутку со Сьюзи. Он позвонил ей из телефонной будки и получил приглашение зайти в ее квартиру. Мне же надо было собрать компанию знакомых ей людей. Она жила рядом с кампусом, и множество студентов проходило мимо окон ее квартиры на втором этаже, направляясь в центр города. Алан объяснил Сьюзи, что всегда хотел заняться сексом с женщиной, пока она высовывается из окна, беседуя со своими друзьями. Та повелась на это предложение. Алан целовал и прижимал ее к себе, затем снял с нее трусики и потрогал клитор. Как только выступил сок, Сьюзи высунулась посмотреть, кто был на улице. Я разговаривала с Джил под окном ее гостиной. Сьюзи поприветствовала нас и спросила, чем мы занимаемся. Я поведала ей, что мы обсуждаем романы Айена Синклера и обе думаем о тесной связи нарочитой двусмысленности его прозы с поп-артом Энди Уорхола.
Сьюзи высовывалась из окна, тюлевые занавески ниспадали на ее спину. Я не могла видеть Алана, но знала, что он задрал на талию ее юбку, пристроился за ней и шпарит вовсю. Я устроила так, что по улице шаталось великое множество знакомых Сьюзи и вскоре там уже собралась толпа человек в двадцать, желающих с ней побеседовать. Ее лицо покраснело и речь была бессвязной. Сьюзи не нравился Майкл, парень, живший над ней, потому что он по ночам ставил альбомы Боба Дилана. Майкл учился со мной на одном курсе в университете и я позвонила ему, прежде чем мы с Аланом занялись каждый своим делом. Он согласился пойти и постучать в дверь Сьюзи, как только наша орава соберется на улице. Алан прошептал ей, что разберется с тем, кто постучал. Он вышел из гостиной, прошел в коридор, привел в порядок свою одежду и пустил Майкла в квартиру.
Сьюзи не знала, что тот занял место Алана сзади нее. Майклу она всегда нравилась и он был рад представившемуся шансу выебать ее. Сьюзи пыталась поддерживать беседу, так что не могла заметить изменение ритма, когда двое мужчин поменялись местами. Алан же отправился на улицу и присоединился к нашей компании. Он посмотрел вверх на Сьюзи, окликнул ее и спросил, помнит ли она его по прошлому вечеру. Она стала мучительно припоминать, на её лице отразилось смущение. Потом она вскрикнула. После того, как Сьюзи кончила, Алан объяснил шутку, которую он сыграл с ней и с Майклом, все еще наяривающим сзади. Это обеспечило достаточную стимуляцию, чтобы доставить моей подруге второй оргазм.
Сьюзи пригласила всех в ее квартиру и предложила парням вставить ей хоровой пистон. Я стояла за то, чтобы устроить оргию, но Алан удержал меня. Он заметил, что теперь очередь Сьюзи быть в центре внимания, и я не должна лишать ее этого мгновения славы. Алан просмотрел книги Сьюзи. У нее их было не так много, но он был впечатлен, когда наткнулся на “Избранные политические труды Розы Люксембург”, под редакцией Дика Хаурда, опубликованные Monthly Review Press. На время своей публикации, 1971-й, это была “радикальная американская книжка”. Вместе с тем Алан был озадачен, когда обнаружил, что у Сьюзи есть “Я люблю Дика” Крис Краус. Эта книга бессвязно излагала сексуальную одержимость автора Диком Хебдиджем, английским профессором, бывшим интеллектуальной знаменитостью в восьмидесятые на волне успеха “Субкультуры: Значение стиля”.
“Субкультура” — первая книга Хебдиджа — была опубликована в 1979 году, в то время, когда студенты все еще наивно полагали, что политехнический лектор невероятно хипповый, раз может говорить о молодежной культуре. Алан пришлось объяснить мне это, потому что к тому времени, как я поступила в университет, уже каждый кампус кичился своими местными знатоками этого вопроса. Алан был озадачен, что 20 лет назад Хебдидж воспринимался скорее как объект желания, нежели эксперт по потребительскому фетишизму. Он находил тенденции развития академических издательств невероятно увлекательной темой, и раз уж ему пришлось сказать свое слово о Хебдидже, то нельзя было пройти мимо Джудит Уильямсон. Либо тогда, либо немного позже я поспорила с Аланом, настаивавшим, что истинная ценность “Я люблю Дика” состоит в том, как она обнажает бедность академической жизни и поливает грязью не только Дика Хебдиджа, но даже Феликса Гваттари и Тони Негри. Я же утверждала, что наиболее ценной в “Я люблю Дика” была глава о Ханне Уилк, хотя также высоко ставила ее как пародию на пост-модернистское теоретизирование. Как только все присутствующие парни отымели Сьюзи, кто-то предложил нам пойти в паб. Люди начали уходить, разбредаясь в разных направлениях.
Алан хотел продать некоторые из его книг, так что мы отправились за ними в его квартиру на Юнион Грув. Она выглядела в значительной степени такой же, как мы ее оставили — то есть помойкой. Он начал разбирать книги. Составлять пачки из первых изданий. Перекладывать экземпляры в мягких обложках. Он продолжал тасовать работы Жана Бодрийяра, как будто они были козырными картами. Рассказал мне, что перечитывал Брейсвелла, потому что ему был интересен путь трансформации психоанализа, сокративший представления 19 века об описании характера и литературной глубине. Потом перешел на моду восьмидесятых. Перелистывание страниц “Я люблю Дика” Крис Краус в квартире Сьюзи не помогло. Краус была замужем за Сильвером Лотрингером, сыгравшим огромную роль в переводе, публикации и общем навязывании Бодрийяра англоязычным читателям в восьмидесятые. “Я люблю Дика” была дешевым рыночным американским эквивалентом Бодрийяровских “Бесстрастных воспоминаний”, где было дозволено свалить все в одну кучу. К тому же афористичность писателя просто не выдерживала никакой критики.
Согласно Бодрийяру все стало очевидным, непристойным, и не было больше никаких секретов. Алана не убедили эти заявления, хотя Бодрийяр вне всякого сомнения обеспечил Краус и ее муженька, хипстера Лотрингера, теоретическим оправданием публикации их литературного хорового пистона. Алан не хотел жить после оргии, он даже не хотел пережить смерть оргии, для него оргия истории не имела ни начала, ни конца. Он хотел деконструктивировать деконструкцию, принести в жертву жертвоприношение, совратить совращение и симулировать симуляцию. Он читал Жирара, Батайя, Маркса, Гегеля, Делеза, Лукача, Хоббса, Вирильо, Жижека и Иригарари. Алан хотел быть непоследовательным в своей непоследовательности. Чем больше он читал, тем меньше ему нравилось чтение. Деррида стал огромным разочарованием. Изучив последователей Дерриды, ему не было нужды доставлять себе раздражение чтением “О грамматологии”. Он усвоил содержание раньше, чем потребил его, и после Дерриды казалось бессмысленным перечитывать Руссо или Леви-Стросса. Чем больше Алан читал, тем меньше ему нужно было читать. Это была наркомания.
Я бросила взгляд на чревовещательскую куклу, сидевшую развалясь в кресле, и прошептала ее имя. Алан взял “Представления о приматах: виды, раса и природа в мире современной науки” Донны Харауэй и завопил, швырнув ее через комнату. Это был большой том, почти 400 страниц, и прежде чем грохнуться на пол, он опрокинул с полки несколько книг в мягкой обложке. Алан жаловался, что даже не начинал читать Джудит Батлер, не говоря уже о Донне Харауэй. Ему, наверное, вообще не надо было читать, раз уж он проглотил Сади Плант “Нули и единицы” за один заход, а затем начал поносить её. Где он мог найти время для всего этого чтения? Казалось, будто он никогда не закончит жить (третий раздел в “Бодрийяр вживую: Избранные интервью”, под редакцией Майка Гейна, был озаглавлен “Я перестал жить”; в “Я люблю Дика” Крис Краус утверждала, дескать, в то время, когда она преследовала Хебдиджа, он заявил ей, что не читал ничего в течение двух лет). Была ли это месть магического кристалла? Алан не знал, все это становилось перебором. Такой французский теоретик, как Бодрийяр, мог быть переведен на английский каким-то незначительным издательством, типа Semiotext(e), с минимальной корректурой и распространением, и ты даже не успевал узнать об этом, как тут же переводы изблевывались издательствами Verso, Polity, Pluto, Stanford и Routledge. Сходные вещи случались с Делезом и Дерридой, тогда как Барт и Фуко становились классикой “Пингвина”. Тебе не надо было следить за этим. Если бы ты даже захотел это отслеживать, то все равно бы не смог.
Иногда мне становилось интересно, было ли происходившее между мной и Аланом, обменом субъективностей. Во время моего второго визита в его квартиру я впервые слабо заподозрила это. Мир Алана становился моим миром. Читая своего Гваттари, Алан хотел стать женщиной, и в этом процессе я чувствовала себя так, словно превращаюсь в мужчину. Почему же я хотела приобрести все книги, которыми владел Алан, когда они, несомненно, не принесли ему ничего хорошего? Все, чему Алан научился от своего чтения, так это более красноречивым способам объяснений, что он ничего не знал. Он приобретал культурный капитал, но по довольно-таки дорогой цене. Это была фаустовская сделка, абсолютно бессмысленная. Бесконечное перетасовывание текстов и Алан буквально бежал вприпрыжку над книгами в этом процессе. На полу валялись издания в мягких обложках. Он оступился, я поймала его. Отчаяние Алана, пытавшегося избавить себя от этих объектов и одновременно забыть о словах, слетающих с языка с их помощью, планомерно возрастало. Работа была словно создана для него. Без начала или конца, и это происходило, когда я появилась. Альтернативная версия такова: Алан хотел исчезнуть, хотел сам стать объектом. Так как он не придерживался религиозных верований, то был неспособен принести свою тень в дар дьяволу, а вместо этого попытаться навязать свою субъективность мне. Алан хотел стать машиной.
Он показал мне пожелтевшую газетную вырезку из Independant on Sunday, от 21 июля 1996 года. Она была озаглавлена: “Тонущий в мире слов: по мере роста числа академических журналов, как предполагает Ноэл Малькольм, профессура пишет меньше, а думает больше”. В конце статьи стояло примечание, подтверждавшее, что этот текст был перепечатан из тогдашнего свежего номера Prospect. Суть эссе заключалась в том, что профессора и преподаватели были неспособны придерживаться своих собственных специализированных областей исследования. Из-за того, что карьерное продвижение зависело от публикаций, профессура была вынуждена выдавать бесконечный поток статей. В вырезке предполагалось, что в среднем академическая статья имеет только пять читателей, но не прояснялось, входят ли в список читателей редактор и два референта — стандартные составляющие этой части издательской индустрии. Алан не имел никакого отношения к науке, и если специалисты не могли придерживаться их собственной области интереса, то какие надежды мог питать обыкновенный читатель с интересами сразу в нескольких областях?
Книги, которые Алан хотел продать, были дважды перетянуты тесемками и помещены в большой рюкзак. Он разбрасывал их по всей квартире, но, как хороший потребитель понимал, что должен представить скидываемый им книжный мусор в надлежащем виде, как будто о нем заботились. Мы не задержались в “Старом Абердинском Книжном”. Алан взял деньги, которые ему предложили, не торгуясь. Как только мы оказались на улице, он сказал, что цена соответствовала его ожиданиям. Очевидно, в Лондоне он смог бы проделать эту операцию с большим успехом. Пока мы были в магазине, я купила “Шлюху Штази” Энтони Бобарзински, и теперь, выйдя на улицу, дала ее Алану, как символ моей любви. Мы прошли вниз к перекрестку, и Алан поймал проезжавшее мимо такси. Расплатившись с таксистом в Хейзелхэд Парке, мы отправились на поиски лабиринта. Алан читал о нем, но был здесь впервые.
Лабиринт был закрыт, однако проволочная ограда у входа была прорвана, и мы без особых проблем миновали поврежденное заграждение. Паззл лабиринта был сложным и мы блуждали взад и вперед почти час, прежде чем достигли цели. Живая изгородь, образовывавшая стены лабиринта находилась в хорошем состоянии, и, оказавшись в центре, мы никого не смогли увидеть, хотя и слышали голоса, раздававшиеся в парке повсюду вокруг нас. Я помнила окончание моего сна прошлой ночью. К тому моменту я еще не записала его в свой дневник. Мне надо быть осторожней, сны драгоценны и легко забываются. Алан упомянул вчера днем лабиринт Хейзелхэд. Я никогда не слышала о нем, и Алан показал мне его описание в “Путеводителе по лабиринтам Британии” Адриана Фишера и Джеффа Соурда. Так как в книге перечислялись лабиринты в алфавитном порядке по месту нахождения, то Хейзелхэд, находясь в Абердине, был описан самым первым.
В своём сне я занималась сексом с Аланом на месте цели одного из двух лабиринтов Саффрон Уолден. Я полистала несколько книг Алана о лабиринтах, и ознакомилась с разного рода измышлениями, связующими их с ритуалами плодородия. Это чтение, а также неистовая ебля, которой я занималась, вне всякого сомнения, объясняли содержание моего сна. Мы сидели на зелёной парковой скамейке, поставленной в центре лабиринта. Цвет скамейки сам по себе наводил на мысли о ритуалах деторождения. Я склонилась над Аланом и ощупала его ширинку. К тому времени, как я вытащила член из его штанов, он уже стоял. Я опустилась перед ним на колени, игриво пощипывая его мускул. Я стала обрабатывать его губами, языком и зубами. Кроме этой скамейки в центре лабиринта ничего подходящего не нашлось, и, поскольку у меня не было желания заниматься сексуальными экспериментами на сырой почве, я заставила Алана кончить в мой рот.
После того как он привел себя в порядок, мы прошли к остановке, и, болтая, стали ждать автобуса, чтобы отправиться назад в город. Алан говорил о писателях, чей прозаический стиль сознательно изменялся с каждой написанной книжкой. Среди критиков существовала тенденция характеризовать такого рода современных авторов, как умышленно извращенных, и, пока они достигали культового статуса среди знакомых писателей, широкая читательская публика оставалась для них недостижимой. Показательный пример — Линн Тиллмэн. Барри Грэхэм — также хорошая иллюстрация. Первый роман Грэхэма “О тьме и свете” был стилизацией под хоррор, опубликованный Bloomsbury. Ко времени выхода его третьего романа “Книга человека” он уже публиковался Serpent`s Tail. Этот пародийный пересказ жизни Александра Троччи получил поддержку от Ирвина Уэлша, Денниса Купера и Линн Тиллмэн, написавших рекламные фразы на задник обложки. После этого Грэхэм переехал из родной Шотландии в США, где подписал контракт с Incommunicado, выпустившей роман “До того”, в котором Алан изощрённо вычитывал гетеросексуальную пародию на Денниса Купера. Алан не был знаком со вторым романом Грэхэма и, отдавая должное способности автора переключаться с одного стиля на другой и менять тематику, не испытывал никакого желания узнать, на что же это было похоже.
Благодаря нашей увлекательной литературной беседе время прошло быстро, и вскоре мы были уже в “Вашингтоне”, кафе на приморском бульваре. Я заказала яичницу, чипсы и фасоль. Алан остановился на сырном омлете с чипсами и горохом. Я пила кофе, Алан чай. Наш тет-а-тет продолжался за трапезой. Алан упомянул “Болезнь движения” Линн Тиллмэн как пример книги анти-путешествий. Это был ее первый роман, опубликованный на Британских островах. Ему предшествовал сборник рассказов “Отсутствие правит сердцем”, датированный 1990-м г., побудивший большинство английских литературных критиков заклеймить ее как отъявленную порно-экстремистку. Первая британская публикация Тиллмэн вышла с рекламными фразами на задней обложке от Гарри Мэттьюса, Гэри Индианы и Эдмунда Уайта. Ее первый роман “Наводненные призраками дома” был опубликован в США в 1987-м с фразами на обложке от Кэти Экер, Эдмунда Уайта, Гарри Мэттьюса и Денниса Купера.
В 1992-м Тиллмэн опубликовала в США сборник рассказов под названием “Комплекс Мадам Реализм”. Эта книга вышла в издательстве Semiotext(e), в серии “Родные агенты”, редактор которой, Крис Краус, позднее там же опубликует свой собственный опус “Я люблю Дика”. Хотя Алан восхищался всеми работами Тиллмэн, в том числе и ее четвертым романом “Жизнь без сдачи в аренду”, ему особенно нравился “Сомнительный прогноз”. В этом романе два главных персонажа, Хорас и Хелен. Повествование идет от лица Хораса, гея, пишущего криминальные триллеры, но надеющегося однажды закончить действительно серьезный труд. Хорас может восприниматься как представитель классицизма или модернизма. Хелен, молоденькая американская девушка, исчезающая по ходу дела, ассоциируется с романтизмом или пост-модернизмом. История Хораса и Хелен заключается в полном провале представляемых ими эстетических формаций найти любую точку для общения. Хелен — это отсутствие в тексте. Мне пришло в голову, что таким образом получилось настоящее феминистское чтиво, но я ничего не сказала. Алан заплатил за еду и мы покинули кафе.
Мы нашли спокойный паб с пристойным выбором виски. Наш план состоял в том, чтобы совершить воображаемый вояж на Айлей, потребляя виски от каждого из его восьми производителей. Я купила первую порцию, но прежде чем она была выпита, Алан для затравки описал своё путешествие на Гебриды. Он начал его в Кеннакрэйге, где сел на паром, идущий с большой земли. Мне пришлось воображать, как я сижу на палубе и наслаждаюсь восхитительными видами полуострова Кинтайр и острова Джура, открывающимися слева и справа. Будет сиять солнце, по небу будут нестись пушистые белые облака. Алан сказал мне, что дорога до Порт Эллен, благоустроенной деревни с великолепными белыми домиками, основанной в 1821 году, занимает чуть больше двух часов. Завод Порт Эллен был закрыт больше двадцати лет назад, и место теперь использовалось исключительно для производства солода. К счастью, все еще можно купить виски Порт Эллен, и Алан заставил меня понюхать его, перед тем как выпить.
Как только мы покончили с нашей первой выпивкой, Алан поднялся и, заказав семь различных сортов, принес стопки на подносе. 14 стаканов позвякивали, когда он осторожно опускал их на наш столик. Виски было выстроено в линию в том порядке, в каком мы собирались пить его, и Алан тщательно проверил, чтобы стопки не перепутались. Алан сказал, что завод Лэпроэг находится всего в нескольких минутах езды от Порт Эллен. Мне пришлось представить, как я спускаюсь с дороги и иду мимо чистеньких побеленных зданий завода к морю. Лэпроэг — большой завод, и, стоя на морском берегу, неподалёку от домика для посетителей, можно посмотреть на побережье Антрима в 12 милях оттуда. Как и виски Порт Эллен, Лэпроэг обладает торфяным привкусом, но и отличительными целебными свойствами. Я никогда не была большим ценителем виски, но Алан обратил меня. Мне понравились жгучие ароматы Айлей.
Нашей следующей остановкой был Лагавелин — короткая поездка вдоль берега. Алан велел мне вообразить, что я стою у речки, которая течет через завод. При взгляде на мыс перед моим взором представали руины Данивегского Замка, старейшие строения которого относились к 14 веку. Я принюхалась к виски, затем осушила стакан. Янтарная жидкость словно похвалялась своей впечатляющей тяжестью, отдавала дымком и лекарствами. Порт Ардбег был нашей последней целью на южном побережье Айлей. Алан велел мне думать о тюленях, принимающих солнечные ванны на скалах рядом с этим заводом. Я понюхала следующую стопку и подержала виски на языке. Я вызвала в воображении панораму живой природы в районе поросшей лесом береговой линии, которая проходит мимо Викторианского замка Килдалтон.
Нашей следующей стопкой был Каол Ила. Этот завод уютно расположился прямо на берегу неподалёку от Порт Эскэйг в проливе Джуры. Чтобы добраться туда, нам пришлось вернуться назад, так как прямого пути не было. Мы промчались через Порт Эллен по А846. Своим характерным ароматом виски Айлей было обязано торфяникам, расположенным с обеих сторон этой замечательной прямой дороги. Мы не стали останавливаться в Боуморе. Алан сказал, что мы вернемся туда позже, и мы понеслись через Бридженд к Порт Эскэйгу. Мне было сказано, что лучший вид на Каол Ила обеспечит пятиминутная поездка на лодке к Феолин на Джуре. Я рисовала себе отходящую лодку, затем представляла, как оглядываюсь на Айлей и вижу завод к северу от причала. Как только я сошла на берег, мне пришлось карабкаться к проселочной дороге, ведущей от Феолин к Инверу. Через пролив открывался прекрасный вид завода, а также море, мерцающее на переднем плане. В этом виски было поменьше “дымка”, чем в виски с юга Айлей, но и оно было чрезвычайно приятным.
Алан бывал в Крейгхаусе, примерно в восьми милях от Феолина, главном поселении Джуры, в которой обитало около 200 человек, и, соответственно, родины местного виски. Алан не был поклонником сорта, производимого на заводе Джуры, и по этой причине дорога нашей фантазии миновала Крейгхаус — мы просто сели на лодку, шедшую назад в Порт Эскэйг. Дорога на север, к Баннахабхэйн, была пугающе узкой. Алан сказал, что припаркует машину на стоянке у берега рядом с заводом, и мы пройдем на север по побережью, а затем повернем на запад. Мы брели через северную оконечность острова, двухчасовой отрезок пути, никаких дорог, портящих общий вид, и сотни оленей вокруг нас. На пути назад перед нами открылся восхитительный вид завода, с остроконечными вершинами холмов Джуры, образующими ландшафт по ту сторону пролива. Когда я понюхала и выпила свой Баннахабхэйн, то почувствовала себя слегка пьяной.
Я представляла себе, что заснула в машине, когда Алан мчался обратно через Порт Эскэйг и Бридженд. Я устала после нашей долгой прогулки. Завод Боумор cтоял в центре одноименной благоустроенной деревни. Боумор, хотя и располагается у узкого морского залива — психогеографический, а также административный — центр Айлей. “Боуморская Легенда” стала моей седьмой по очередности порцией, которая буквально разорвала на части мое небо. Воображаемое путешествие Алана происходило по его собственной логике: серьезный любитель виски должен завершать более крепкими сортами с юга Айлей, мы же начали с них. Алан велел мне снова представить возвращение в Бридженд, а затем, вместо того, чтобы отправиться в Порт Эскэйг, мы последовали в обход вокруг Лох Индаал к Бруихладдих. Это был завод на крайней западной оконечности Шотландии, и, после того, как я опрокинула свою стопку, мы покинули паб. Алан хотел пойти домой один и сесть за чтение. Перед тем, как мы расстались, он дал мне экземпляр “69 мест, где надо побывать с мертвой принцессой”, сказав, что желал бы знать мое мнение об этой книге. Я дошла до Кинг Стрит, приняла ванну и залезла в постель.
3
В своём сне я летала, а затем мчалась по железнодорожным путям. Я была экспресс-поездом Вена-Белград. Я приняла человеческий облик, когда поезд пришел в Будапешт. Станция, задуманная в свое время весьма помпезно, была обветшалой, с износившейся и грязной крышей. Я сошла на платформу, где меня ждал Дадли, чревовещательская кукла. Мы пробежали сквозь толпу жалких венгров, предлагавших дешевое жилье, и отделавшись от них, прошли по подземному переходу и вышли на улицу. Стояла солнечная погода. Для ориентации в городе Дадли использовал издание 1989 г. “Венгрия: Краткий путеводитель". С момента выхода книги все названия улиц были изменены, и это обеспечило нам потрясающе дезориентирующий психогеографический опыт.
Прошло три часа с того момента, как я покинула Вену, и я чувствовала, что умираю с голоду. Мы поели в ресторане недалеко от Эржбет Корут под названием “Пицца Белла Италия”. Заказали пасту. Официантка была молоденькая и заигрывала со всеми мужчинами-посетителями. Помещение было слишком маленьким, поэтому стенная роспись, изображавшая итальянские здания на фоне голубого неба с облаками, не производила должного впечатления. Красная роза и желтый банан на дверях туалетов указывали на различие полов. Я извинилась, вышла и наблюдала с улицы, как официантка втянула Дадли в оживленный разговор. Я изучала граффити на одной двери, когда он присоединился ко мне. Ему понравился рисунок голой женщины, которая произносит нечто вроде “GYERC EREZM AKARON AWYELK ED!!!”. К этому был добавлен телефонный номер и, по всей видимости, имя.
Мы поблуждали по боковым улочкам и зарегистрировались в Международной Студенческой Гостинице на Андрасси в Октагоне. Затем направились к Мювезу, чтобы насладиться атмосферой одной из традиционных кофеен Будапешта. Мы сидели за столиком на улице. Машины с ревом пролетали вниз по дороге. Расплатившись за завтрак, мы перешли в кафе “Моцарт” для постмодернистской имитации опыта пребывания в подобных заведениях. Там был огромный выбор напитков, однако разнообразие состояло не в сортах кофе, а в его крепости, количестве молока или сливок, а также в добавлении различных специй. Официантки были одеты в костюмы 18 века, а росписи на стенах представляли собой виды старой Вены. Моцарт посвистывал из скрытых колонок. Мне пришлось ущипнуть себя, чтобы немедленно освободиться от этого кошмарного зрелища.
Казалось, что пролетела целая вечность, прежде, чем мы покинули “Моцарт” и двинулись через район красных фонарей к бару под названием “Голубой Слон”. Там мы пили вишневый бренди, наблюдая за пролетарской клиентурой, играющей в шахматы, поющей и поглощающей напитки. На второй раунд Дадли заказал “Уникум”, тогда как я предпочла грушевый бренди. Столики в баре были покрыты трещинами, заведение явно нуждалось в переустройстве интерьера. Когда стемнело, мы решились выйти на улицу, и увидели там множество девушек. Я смотрела на Дадли, стоящего под уличным фонарем. Он видимым усилием заставил себя тронуться с места. Я была оснащена как мужчина, и сказала, что хочу заняться сексом. Дадли забрался в мою машину, и мы поехали к реке. Я попросила его сделать мне минет. Я чувствовала, как руки манекена расстегивают мою ширинку, и ощутила его раздражение, когда он искал мой член. Я вытащила из бардачка молоток и обрушила его на череп Дадли. Кровь была повсюду. Я отволокла тело к воде и сбросила его в Дунай.