Ксения Апостол

Арабески

Часть первая

Во имя Аллаха милостивого, милосердного, величайшее внимание и предостережение. Книга эта, не посягающая на звание труда философа и не являющая рукописью ученого суфия, не принадлежит к числу сказок и не зачислена в ранг поэзии, ибо от рождения страдает косноязычием. Предназначавшаяся для услады слуха избранных, составлялась она как свод развлекательных историй для царей Кашмира и Гвалиора, а посему никогда не может быть прочитана в присутствии глупцов, детей, женщин, безумцев, слуг, рабов и невольниц, птиц и собак, ослов, а также иных животных. Люди, могущие читать страницы этой книгой — это благородные цари, благоразумные эмиры, мудрые шейхи и некоторые ученые и образованные мужи.

1. Как халиф Харун ар-Рашид отправил шейха аль-Мансура за хараджем в Палестину

Великий Харун ар-Рашид, витязь времен и пятый халиф, в победоносных войнах покоривший множество государств, водрузил черное знамя династии Аббасидов в середине Ирака, и, опираясь на рукоять веры, построил величайший город, названный Багдадом-городом Мира, и стал счастливо править своими подданными, являя редкий пример великодушия, благородства и исключительной справедливости. Шахи, султаны, эмиры и беки, процветали под его царской властью, свои благодеяния халиф распространял повсюду, его великодушие обеспечило ему место в сердцах людей, а правосудие управляло его решениями. Прекратились войны с усобицами, на караванных путях пресеклись разбои и грабежи, судьи решали дела справедливо и выносили милостивые приговоры, купцы, о редкость, торговали без обмана, потомки сподвижников пророка были уважаемы всеми и имели из казны помощь, поэты, сытые и довольные истощили рифмы в прославлении правителей, философы стали читать Коран сзади-наперед, не зная как еще употребить себя, ремесленники и крестьяне превратились в богачей и стали ссужать эмиров деньгами, урожаи были такими, что чужеземец принимал виноград за сливы, а яблоки путал с дынями, бедняки и нищие забыли о голоде и нужде, и дервиши, маги и факиры потолстели и обленились, и посылали своих детей клянчить деньги и делать фокусы, прекратилась чума и язва, словно их и не было, и наступили дни счастья, благоденствия и благополучия.

И случилось так, что наместник Палестины задолжал Харун ар-Рашиду дань за один год — харадж, сумму в 70 миллионов серебряных диргемом, а также не ответил на два последних письма, и, раздумывая об этом деле, сидел халиф в своем загородном дворце за столиком, ведя шахматный бой со своим любимцем и сотрапезником — юным шейхом Джериди аль-Мансуром, участником военных походов муслимов, и халиф пригублял вино, вкушал финики и, надевая слова на нить повествования, вел с аль-Мансуром такую беседу:

О Джериди. Я знаю тебя с рождения и за то время, что ты был у меня на службе, о тебе сложилось хорошее мнение, и из присущих тебе качеств я могу отметить: благочестивость, верность, отвагу, благородство, усердие, исполнительность, ум, красноречие и знания в науках, и если у тебя и есть недостатки, то самый значительный из них — это твоя молодость. Как все юноши, ты безрассуден, легкомысленен и горяч, и шайтан, превратившись в родинку на щеке любимой, способен отвратить тебя от благих дел и направить на путь, прямиком ведущий в ад. Бросив все это на весы рассуждения, увидел я, что чаши, отягощенные добродетелями, все-таки перевесили и указывают на тебя, как на достойного отправиться в Палестину, и столицу ее город Рамулу, дабы взыскать недополученный мною харадж. Принимая это решение, я должен сказать несколько слов, которые должны быть услышаны тобою с величайшим вниманием. Где бы ты не был, строго храни заветы веры и всякое дело начинай, испросив благословения и помощи у Аллаха и не иначе, как посоветовавшись с другими людьми, ибо были правители, делавшие все по собственному усмотрению, ни с кем ни советуясь, и могущество их было весьма непродолжительно. Будь беспристрастен и не выказывай предпочтение богатому перед бедным, если не хочешь, чтобы в день страшного Суда, твари Аллаха тянули тебя за края одежды, прося мщения против тебя. Будь храбр, заботлив и щедр и всякое дело совершай с особенным вниманием, следуя примеру птиц, которые очень внимательно разбивают яйца, из которых должны выйти их птенцы. С божьей милостью взыщи деньги, мне принадлежащие и доставь их в срок, который я тебе укажу.

И халиф замолчал и углубился в игру, заметив угрозу пехотинца и боевого слона, и хлопнул в ладони, увидя выигрышный ход и указал девочке-невольнице, двигающей костяные фигуры, какого воина требовалось пустить в атаку на вражеское поле, и шейх аль-Мансур, поцеловав халифу край платья, ответил такими словами:

О потомок дяди пророка, бог да сохранит тебя для всех людей и сделает твою жизнь вечной, чтобы не лишить нас твоих благодеяний и милостей. Я возьмусь за это дело с величайшим вниманием и старанием, и служа тебе верой и правдой, милостью Аллаха, привезу деньги сполна и в срок и полагаю, что ничего другого, кроме похвал и одобрения от тебя не заслужу.

И халифу понравились слова шейха и он велел юноше получить грамоты и печати, собираться в дорогу и уже завтра покинуть Багдад, чтобы успеть в Рамулу на пятнадцатый день пути, на двадцатый — собрать деньги, если они не собраны, и на сороковой день быть обратно с хараджем.

И Харун ар-Рашид дал аль-Мансуру войска: 10 витязей из личной гвардии халифа и 80 лучников-дейлемитов на верблюдах для охраны денег от степных бродяг. А также отправились с ним 50 йеменитов — сподвижников аль-Мансура, породнившихся с ним в сражениях узами веры и крови, и один из них, именем Абу Валид, старец внушающий почтение и полный достоинства, был назначен халифом смотреть за шейхом, быть с ним всегда и всюду, беречь его, предостерегать от дурных поступков и направлять к истине верным советом.

2. Как выехал шейх в дорогу, о трудностях пути и приятных остановках

Утром, после первой молитвы, намаз-и бамдад, в окружении всадников аль-Мансур, Абу Валид и их слуги выехали из Багдада-города Мира по направлению к Рамуле, и семь дней гнали они животных по камням и высохшей земле, по пустыне и солончакам, по руслам пустых рек, ночуя в степи у костра, слушая ночью вой шакалов, рев львов и крики ифритов и джинов, недовольных непрошенными гостями, и воины отгоняли летучих мышей, пауков и гадюк, норовящих укусить спящих путников, и все семь дней пути песок скрипел на зубах, слепил глаза, а ветер гасил их огонь в развалинах былых селений, пока милостью Аллаха, на восьмой день не увидели они впереди крепость, называемую Мубайяд.

Шейх крепости, увидев значки халифа, вышел из города и пригласил их въехать в Мубайяд, чтобы отдохнуть и пополнить запасы воды и пищи. Само место это было таково, что показалось аль-Мансуру и войску его райским садом, дающим путникам воду в ледяных ключах, прохладу в тени фисташковых и апельсиновых деревьев и плоды слив, дынь и винограда в великом изобилии. Решено было здесь остановиться.

В честь аль-Мансура во дворце правителя крепости устроили пир, закололи жирных баранов, принесли кувшины, серебряные чашки, бронзовые блюда, привели музыкантов, искусных танцовщиц и пригласили двух уважаемых купцов, бывших проездом, чтобы они своими историями развлекли гостей. Слуги зажгли свечи и закрыли двери.

Пировали в самой большой комнате, и пол ее был застлан тремя сотнями ковров, и гости сидели на пятидесяти тюфяках и семидесяти вышитых подушках, набитых пухом страусов, и когда принесли целиком зажаренного ягненка и выложили на медный поднос, правитель Мубайяд, отрезав лучший кусок, подал его аль-Мансуру, после этого все остальные принялись за еду, и были тут горячие лепешки и кускус — овощи и мясо с соусом, халва и виноград, финики и плоды граната. Бараний сок тек по бородам и следом текло вино, именуемое для благочестия шербетом. Искусно били музыканты в бубны, слегка насвистывала флейта, пела лютня и юная танцовщица, двигая бедрами, как челнок двигают волны, будила желание у немощных старцев.

Вкушали пищу и вели приятную беседу и пришло всем на ум, что один купец обещал рассказать историю и напомнили ему об этом, и этот купец из Магриба, одноглазый, по прозвищу аль-Анвар, как и положено купцу — толстый и плешивый, был хашишеедом, все лицо его было покрыто замысловатой татуировкой, а на мизинце сверкал алмаз, поражающий размерами и удивляющий красотой. И аль-Анвар поставил перед собой курильницу и положил на нее большой кусок ганджи, посмотрел на девочку-танцовщицу, прикрыл глаз и стал говорить. Комната окуталась сладостным туманом и вот что все услышали.

Рассказ купца из Магриба.

Во имя Бога милостивого, милосердного. Эту историю услышал я от купца Сиеддина, из Рамулы, правдивого и праведного, совершившего три паломничества в Мекку. Долгие годы он был моим компаньоном, и я доверял его слову, и не брал от него расписок, давая динары. Я помню его детей младенцами и считаю их за родных, и вот Сиеддин поведал мне историю, выдаваемую за подлинную и я надолго прикусил палец от удивления. И было мне условие не рассказывать эту историю на перекрестках дорог, в банях и караван-сараях, людям незнакомым, невысокого звания и положения, женщинам и детям. Слушайте же.

3. О султане Дамаска, преисполненном пороков

Рассказывают, что много лет назад царствовал в городе Дамаске султан исключительной жестокости и множества пороков — Йахйа, который, питая неуемную страсть к жене своего брата, собственного визиря — тринадцатилетней Саджах, полюбил ее и вознамерился завладеть ею. Ночами Йахйа не спал спокойно, придумывая, как ввести ее в свой гарем и его сердце позеленело от вожделения и похоти, когда же он засыпал, ему снились сладостные сны, полные гурий, похожих на Саджах, но во снах не напьешься водою желания, и проснувшись, мечтал о ней наяву. И во снах и в грезах султан уже овладел ею сорок пять раз, пятьдесят три раза мерзко испачкал ее уста, семьдесят один раз испробовал ее неподобающим образом сзади, пять раз подарил ее своим друзьям и сотрапезникам и даже дважды проиграл Саджах собутыльникам в кости. Страсть разрывала его сердце и шайтан нашептывал султану величайшее предательство в отношении брата.

И вот в один день, пятницу, царь Йахйа на проповеди в соборной мечети обвинил визиря в ересях и поклонении огню. Виновного было приказано тотчас же поймать и распять на мосту, и визирь, взяв Саджах и двух верных рабов бежал в Пустыню копьеносцев, Аравию. Султан, узнав о бегстве в страшном гневе стал казнить жен, детей, слуг и рабов брата, пока кто-то не рассказал о пути беглецов и, собрав воинов, Йахйа лично возглавил погоню. И недалеко от Аль-Ариша несчастных догнали всадники, отягощенные копьями, гибкими и длинноскользящими, и рабы были моментально убиты, но визирь, витязь славный и бесстрашный оказал брату сопротивление, воистину достойное немалого удивления.

Когда всадники попытались достать его саблями, он обрушил на них свою палицу, именуемую Похищающая жизни, и когда поднятая пыль осела, коварный султан увидел визиря, живого и невредимого, и два славных воина лежали на земле, в одно мгновенье сделавшись жителями могил и собственные кони безжалостно топтали их копытами. Один из воинов дважды сломал о палицу собственный позвоночник, другому размозжило голову и мозг его испачкал белую войлочную шапку.

И осторожный султан дал знак воинам отъехать. И вот всадники, опасаясь приближаться к визирю, сняли с плеч загрийские длинные луки и пустили в него рой стрел, подобных смертоносным осам с тонкими и острыми железными наконечниками. Первая выпущенная стрела называлась поводырь, и она прошла мимо, вторая стрела, именуемая указательной была отбита щитом и ушла в небо, третья, направляющая, пробила щит и застряла в нем, не причинив визирю вреда, стрела четвертая — догоняющая попала в палицу и сломалась, преследующая оцарапала лицо и омыла его кровью, шестая — настигающая вонзилась в руку и перерезала сухожилия, седьмая стрела — разящая ударила в колено и пробила кость, восьмая — наносящая удар воткнулась в живот, а последняя, девятая стрела — окончательная попала в горло. Но несчастный еще держался в седле и к нему подъехал султан Йахйа, он ударил брата мечем в грудь, и клинок, сверкнув, вышел под лопаткой. Душа визиря преставилась к милости Аллаха великого, и Саджах увидев это, горько заплакала.

4. О любострастие, длящемся непродолжительное время

Слушайте же дальше. Красавицу привезли во дворец, но Саджах не захотела войти в гарем султана и ее приволокли туда за волосы. И чтобы не артачилась, ее познакомили с плетью и палками, но не смогли сделать покорной. Несмотря на побои, мучения и наказания, она оставалась верна погибшему мужу, пока за дело не взялся один евнух-израильтянин, который изъявил желание уговорить красавицу, и мед ласковых фраз, искусное убеждение, хитрые слова, долготерпение еврея и его ловкость склонили Саджах к султану, и евнух получил кошелек, туго набитый динарами, а красавица — место в гареме.

Страсть султана Йахйа оказалась обманчивой предшественницей его любви, жажда обладания красавицей увела его в мир грез, и как только желаемое переходило к султану, любовь его сменялась отчуждением, желание исчезало и расположение сменялось немилостью, ибо таков был его обычай.

1. Вот ввели Саджах в гарем, и подготовили, и вошел к ней султан, и когда сняли с красавицы одежды, султан от восторга покинул этот мир и упал без чувств, разбив затылок, а когда пришел в себя, принялся изучать Саджах, осматривая и пересчитывая родинки, восклицая и дивясь красоте тела, которое и в мечтах невозможно было себе представить, а была она стройна и совершенна, изящна и гибка в движениях, и любил султан ее взглядом, полагая, что это счастливейший день в его жизни, ибо удалось ему лицезреть красоту воистинно бесподобную. Евнух, бывший с султаном и увидевший прелести девушки, навсегда исчез из этого мира, сделавшись безумцем..

2. Настал второй день, именуемый днем поцелуев. И в этот день султан не познал красавицу, предпочтя близости с ней мисрийское искусство поцелуев, искусство древнее, ныне совершенно забытое и неведомое бедуинам. Султан в великой своей страсти касался ее тела только языком. Семь тысяч раз поцеловал султан прекраснейшей Саджах приятнейшее тело. И не отыскать было на красавице места, куда бы не пробрались губы Йахйи, и арабский алфавит, самый утонченный из всех наречий, слишком скуден для описание тех прелестей, которые он перецеловал: пальчики, родинки, ноготочки, медовые губы, язык, залитый сладкой как шербет слюной, газелевые глаза, медные волосы, белые, словно снег в горах плечи и шея, смущающие умы ноги, легкие колени, ранящие взор своим совершенством ступни, гранатовые зерна сосков, совершенные в своей форме бедра, упругие ягодицы и естество, словно финиковый плод, околдовывающее взор, смущающее ум и волнующее мысли, заставляющее биться сердце столь быстро, что не один несущийся скакун не сможет перестучать его своими копытами. И были тут нежные поцелуи, сменявшиеся сладким облизыванием, переходившим в ласковое посасывание, сменявшееся с легкостью милым покусыванием. И снова султан не мог налюбоваться на Саджах, и день прошедший показался султану превосходнейшим дня вчерашнего, и Йахйа бил в ладони от восторга.

3.4.И на третий день сняли с Йахйи султанские золотые одежды, и овладел он Саджах. Два дня и ночь между ними они сплетались ногами и соединялись, предаваясь любовной игре, и султан, не в силах отойти от красавицы, не прикасался к еде и плодам и не совершал молитв, забыв Аллаха. Как два искуснейших знатока любви, применяли они положения нубийские, поигрывания йеменитские, покачивания аморейские. Абиссинские движения и индийские позы искусно сочетали они с персидской томностью и ибадитским жаром, и юная Саджах в изнеможении издавала частые стоны, моля о пощаде, и султан, не в силах остановиться, испытывал сильнейшее наслаждение.

5. В день пятый присоединились к ним две девочки-танцовщицы, любимицы султана.

6. И настал день шестой, принесший султану Дамаска легкое охлаждение в любви, ведь таков был его порочный обычай. Присел он рядом с Саджах, лишенной одежд, спящей и видевшей чудесные детские сны, и в царственной задумчивости стал наматывать на пальцы рыжие волоски ее чресел, выбритые его евнухами так искусно, что сложились они в изречение пророка, и выдирая их по одному, будил красавицу ото сна, а в себе — желание, и возбудившись так, что зебб стал его словно бесноватый, овладел он Саджах с такой великой яростью, словно воин, с толпой других солдат ворвавшийся в осажденный город, отданный на разграбление, жители которого семь месяцев поносили его и кидали сверху, с крепостных стен камни и нечистоты и кал, и этот воин врывается в дом и разрубив саблей старуху и ребенка, стоящих на пути, хватает и тащит за волосы в самую дальнюю комнату молодую горожанку и, взнуздав ее, как верблюдицу, рвет с нее одежду и насилует самым скотским образом, нанося ей удары кулаком в лицо и пиная сапогами в живот, если она вздумает кричать и молить о снисхождении.

7. И вот наступил седьмой день, и султан решил предаться любимейшему пороку. Исполнив молитву, вошел он в некую комнату, видом своим напоминающую комнату пыток и, как опытный повар, готовя пищу, раскладывает вокруг себя перец, белый и черный, корицу, сладкий чеснок и другие пряности, султан Йахйа приготовил для Саджах иглы, щипцы, плети, ремни, цепи, веревки и иные приспособления, велел привести красавицу и связать. Решил султан, что ее боль продлит его любовь, которая порой вспыхивала в этой комнате с величайшей силой, сгорая моментально и не оставляя после себя и следа.

Стоны ее рождали сильнейшее желание, слезы ее возбуждали, сделавший сердце свое обиталищем шайтана, султан растягивая порочное удовольствие, причиняя Саджах величайшие мучения, наслаждение его было полным, изобретательность его была безгранична. Имеющий ключи от двух царств — видимого и невидимого, взирал сверху безмолвно.

Утром следующего дня султан проснулся и понял, что любовь, мучившая его совсем недавно, исчезла, испарилась, словно вода в глиняном кувшине за неделю солнцепека, словно расписка еврейскому банкиру на тысячу динаров, сожженная верным человеком, и Йахйа с легкостью забыл о Саджах, тем более, что увидел он вчера на рынке черную невольницу, чудесную девушку, приятную видом и милую лицом, и мысль, что африканка принадлежит иному завладела им полностью и надолго. А Саджах, невольно видом своим напоминающая о брате, вызывала ныне столь сильное отвращение, что была вскоре продана ливийским купцам за присущую ей цену. Более о ней никто не вспоминал. Кроме одного человека.

5. О мальчике, именем ал-Джамиль

Несчастная Саджах, будучи женой визиря, имела от него полугодовалого сына, именем ал-Джамиль. И когда случилось то, что случилось, сын Саджах был тайно отдан на воспитание одному старому учителю и философу. Старец вырастил его, обучил всевозможным наукам, прочитал мальчику Коран, выучил грамоте и искусству чистописания так, что в пять лет ал-Джамиль выводил буквы столь изящные и совершенные, какие не выводит писец в канцелярии халифа, оттачивая мастерство каллиграфа в течение долгих лет. Столь же искусен он был в игре на флейте, дающей отдых уму, усладу душе и радость сердцу. О происхождении своем ал-Джамиль ничего не знал, дабы не смог никому проговориться.

И случилось так, что на седьмом году жизни мальчика учитель преставился к милости Аллаха, оставив сыну визиря три вещи: флейту, тростниковое перо — калам и Святую книгу, на полях которой был текст, гласящий, что ал-Джамиль — сын невинноубиенного визиря и Саджах, вдовы, оскверненной семенем убийцы родного брата и проданной наложницей на невольничьем рынке. Стояло там и имя убийцы, но прочитать все это было совершенно невозможно, ибо надпись оказалась сделана на языке никому неизвестном, и многочисленные мудрецы разводили руками, не в силах прочитать текст.

И ал-Джамиль омыл старика, прочитал над ним молитвы и похоронил, прохлаждая глаза, и остался один в Дамаске, и пришел в один из дней на площадь перед дворцом султана, и усевшись на камни, заиграл на флейте. И султан, зачарованный игрой мальчика, велел позвать его во дворец, и столь юный возраст музыканта немало удивил его, и заведя разговор с ал-Джамилем, подивился он немалому разуму юных речей, и сердце расположилось к нему, ибо был юноша прекрасен видом, строен и соразмерен, сладок в голосе и сообразителен в ответе. Так остался сын визиря во дворце флейтистом, на другой год сделался он писцом, в одиннадцать лет — был начальником канцелярии султана, в тринадцать лет стал ал-Джамиль начальником нукеров его, а в пятнадцать лет был назначен управителем охот и все эти годы был сотрапезником царя Йахйи и советником его.

В один из весенних дней выехала на охоту в степь вся знать Дамаска, султан, дети его, визири, главные евнухи, начальники канцелярий, откупщики, известные купцы и другие уважаемые люди, нукеры и множество слуг и рабов их. И ал-Джамиль устроил великолепную удивительную охоту. В первый день загонщики выпустили уток, селезней, дроф, пустынных куропаток, голубей и иную птицу и охотники пускали соколов и настреляли дичи не менее пяти сотен. Вечером разбили шатры в степи и всю ночь пировали, и ал-Джамиль устраивал увеселения с музыкой, танцовщицами, жеманниками и шутами. Во второй день выгнали газелей, ланей и лисиц, и били их стрелами и копьями, и умертвили не менее сотни. В третий день вывели кабанов, буйволов и туров, и половина охотников осталась у шатров, воздержавшись от встречи с животными, подходить к которым опасались даже львы. Четвертый день был днем загона диких кошек, леопардов и тигров и немногие из воинов вышли на них.

И вот два принца Дамаска — дети султана Йахйи, юноши, преисполненные отваги, и с ними ал-Джамиль и его верный раб аль-Сайф решившись взять тигрицу на копья, умчались в степь так далеко, что потеряли всех из виду и заплутали. Волей Аллаха приключилась в эту ночь столь страшная буря с сильнейшей грозой и ветром, что и вовсе лишила их возможности найти дорогу назад. Вдруг увидели они развалины замка и возблагодарив творца за милость, оказанную сбившимся с пути, решили расположиться на ночлег среди камней.

Утром, под вой ветра, ибо буря совсем не утихла, выехали ненадолго ал-Джамиль и раб его Сайф в поисках каких-либо следов и пищи, и остались среди развалин два дамасских принца, два брата, именем аль-Мабуд и аль-Укба. Тут приключилась с ними удивительная история.

6. Как печально ошиблись сиятельные принцы

Среди крепостных развалин, кишащих скорпионами и змеями, увидели принцы огонь и поняли, что они не одни здесь, и затянув аркан любопытства на шее безрассудного желания разведать, кто обитает в этом заброшенном месте, одинокий караванщик ли, застигнутый ветром вдали от города, шайка ли разбойников, делящая награбленные товары, или может быть просто бродяги, лишенные алчным эмиром своего куска земли или лавки на базаре, и решили они подкрасться к костру и увидели дервиша, карлика с большим горбом, столь малого ростом, что вполне сгодился бы на роль шута во дворце отца их, султана Йахйи. Нимало не заботясь о безопасности и полностью уповая на свои сабли, братья подошли к чужому костру. Маленький уродец, скрыв лицо под громадной войлочной шапкой, сидел на камнях и жарил собаку. Старый халат дервиша, грязный настолько, насколько не сможет представить себе ваше воображение, словно он валялся год в сточной канаве, распахнутый до пупа, являл свету тощее, серое тельце. Деревянный посох, исписанный загадочными буквами, похожими на ползающих по незнакомцу насекомых, стоял рядом. Сморщенные ладони карлика с желтыми и длинными ногтями ловко вращали вертел.

Эй, бродяга, — вскричал аль-Укба. Скажи-ка нам, в какой стороне лежит путь к славному Дамаску, царей которого ты имеешь счастье лицезреть, и если тебе известна дорога к нему, отведи нас в город, и мы отблагодарим тебя так, как не благодарил никто.

Мы дадим тебе полдинара, — сказал аль-Мабуд.

Нет. Мы накормим тебя объедками и дадим кусок превосходного халебского мыла, — возразил аль-Укба.

Мы подарим тебе наш старый халат. Сейчас на нем спит дворцовый пес, но мы лишим его царского одеяния.

Если ты не глуп, сможешь заработать на кусок хлеба своим уродством. Шуты нашего отца живут столь хорошо, что дважды в день едят мясо, запивая его вином.

Безумцы, они потешались над ним, забыв слова мудреца, что лучше переоценить, чем недооценить, и не зная, что зеркало их счастья покрылось ржавчиной, скрыв в тени образ нависшего над ними бедствия. Карлик безмолвствовал и аль-Мабуд сбил шапку с головы его, и увидели они безобразную харю, с мутными от ненависти глазами. И оскалился он желтыми зубами, и взял посох, и вскричав ужасно, напал на братьев, заставив их отступить в панике, и схватиться за сабли, и мощь его посоха была велика, и рык его бросал в дрожь, и страх сыновей султана был столь силен, что в короткое время уродец лишил их клинков, бросил принцев в пыль и принялся избивать, пиная туфлями, нанося удары, ломая ребра, сокрушая кости и дробя суставы. И вскричали о пощаде они, и прохлаждая глаза свои, взмолились о прощении. И карлик опускал посох на пятки их, спрашивая, довольны ли они ответом его, и они вопили, что довольны. И перед тем как исчезнуть среди щелей бывшей крепости, дабы они уяснили все еще лучше, освободил он братьев от их собственных шаровар, и пристроившись сзади, сотворил с каждым из них то, что накрыло их накидкой позора и циновкой унижения и повергло обоих в великую скорбь и горестный плач, заставив забыть недавние побои. И когда вернулся верный слуга их отца — ал-Джамиль, то не открылись они ни ему, ни рабу его о приключившимся с ними несчастье.

7. О злополучном рабе ал-Джамиля, Сайфе

На следующий день, боясь оставаться в развалинах, покинули аль-Мабуд и аль-Укба замок вместе с управителем охот ал-Джамилем на непродолжительное время, и велено было Сайфу сварить утку к их приезду. Сайф все сделал, как ему было приказано, и когда он приготовил еду, то присел у очага на кусок ткани, оперся на вышитое седло, и вынув из-за пазухи мешочек с жареным ганджем, положил в рот шарик наслаждения и погрузился в кайф и постепенно исчез из этого мира и улетел в мир грез, и очутился парящем в воздухе и упал на облако, которое легче страусиного пуха, и следя за полетами ласточек, поплыл по небу, и степь тем временем сменилась плодородными землями, а внизу пахали на маленьких мулах крошечные крестьяне, появились окрестности города и облако полетело над домами и улицами, и Сайф, лежа на пузе и свесив ногу в красном сапоге, смотрел вниз и видел редких в такой зной жителей города, лавки купцов с одинокими покупателями, грязных детей, бросивших валяться в пыли и обступивших грозного усатого стражника, который взял у водоноса чашку и пил воду из бассейна и любовался тонкими запястьями девушки, наполняющей кувшины, а в чищенной меди кувшинов отражались двое юношей, спавшие, обнявшись на крыше соседнего дома, и увидел Сайф короткую улицу худых и старых евреев-ювелиров с наковальнями между пяток, а рядом — их маленьких помощников, раздувающих огонь, и рассмотрел он старика, сидящего во дворе и этот старик читал книгу, расчесывал бороду, перебирал четки и отгонял мух, а в другом дворе — запертая дома жена, сняв шаровары с великолепных бедер и заголив рубашку, легла томно на собачью подстилку, раздвинула ноги и задергала в нетерпении розовой пяткой, а глупый большой пес не торопился выполнять милую работу и пуская слюни, косился на миску с костями, и Сайф увидел площадь перед дворцом эмира, а на площади — распятых преступников, и палача, собирающего свой инструмент, на балконе дворца он заметил скучающую принцессу и помахал ей рукой, и облако покидая город, чуть не зацепилось за высоченный минарет, и проснувшийся муэдзин, увидев Сайфа, прикусил бороду от удивления. Так он плыл, утопая в невесомом, над городами и пустынями, оазисами, морями и горами, и видел он ниточки верблюжьих караванов, охотников, загоняющих в степи газелей, видел в море корабли с веселыми матросами и в песках борющихся джинов, и остановилось облако в саду, где пели соловьи и певчие куропатки и ворковали белые голуби, а ветви слив с плодами, похожими на носы эфиопов и ветви лимонов переплетались виноградными лозами, отягощенными разноцветными гроздьями ягод, и ручей с хрустальной водой брызгался на камнях и сверкал пруд с цаплями, и растаяло облако, и появилась из-за апельсиновых деревьев красавица, чудеснейшая среди всего сущего, с коралловой милой улыбкой и томными глазами, взяла Сайфа за руку и повела вглубь сада, мимо кустов миндаля, роз и боярышника, мимо павлинов, сверкающих пестрыми хвостами и тонкий стан ее и покачивающиеся при ходьбе бедра возбуждали желание и она остановилась под портиком, где в тени абрикосовых деревьев лежала кожаная скатерть и стоял кувшин с вином, и сбросила с себя одежды и увидел он тело, прекрасней которого не было, втянутый живот и тяжелые бедра и высокую крепкую грудь, цвета слоновой кости с двумя кольцами, вдетыми в острые соски, и Сайф подумал, что это будет наипрекраснейшая ночь в его жизни и потянулся к ней, чтобы сорвать цветы наслаждения, и получил что есть силы удар по затылку, нанесенный посохом маленького уродца, появившегося словно из-под земли, и увидевшего, что лежащий на камнях пьян от дурмана и не может отличить султана от обезьяны.

Когда принцы и ал-Джамиль, поймавшие в этот день в степи козленка, вернулись, Сайф лежал у очага и стонал, и вместо утки валялись кости, и раб поведал всем вымышленный рассказал о некоем пустом колодце, в который он имел несчастье свалиться и поломать свои руки и ноги. Так враньем своим вытащил он голову из ошейника повиновения.

8. Как ал-Джамиль встретился с ужасным уродцем, и чем закончилась эта встреча

На третий день остался среди камней юный ал-Джамиль, и раб его, гонимый страхом, покинул своего хозяина. Степная буря утихала. Вот ал-Джамиль, приготовив вкусный обед и накормив коня, достал флейту и заиграл столь чудную мелодию, что услышав ее, шайтан должен был заплакать, так прекрасны были ноты, из нее извлекаемые. И точно, вдруг услышал он всхлипы, раздающиеся в развалинах, и отложил он флейту и извлек руденийское копье и белую саблю, носящую имя Тень смерти, и вышел из камней карлик, столь мерзкий видом своим, что заставил содрогнуться ал-Джамиля. И карлик этот был в великом раздумии, ибо увидел перед собой не воина, а только незрелого юношу, не знающего оружие, но знающего флейту.

И внезапно напав, ударил он управителя охот с великой мощью, и ал-Джамиль встретил его копьем, легким и быстрым, и волшебный посох карлика сломал его, заставив ал-Джамиля отступить. И юный управитель охот бил его саблей, и маленький дервиш столь искусно отразил удар, что клинок юноши развалился. И отойдя назад, поднял ал-Джамиль с земли камень и кинул в карлика, и камень, ударившись в посох, рассыпался. Тогда ал-Джамиль надел рукавицу для соколиной охоты и, сказав Нет бога, кроме бога, и Мухаммад — посланник божий, ударил его что есть силы рукой, и сам пророк направил его руку, и треснул колдовской жезл дервиша и сломался на две половины. Вот подхватил ал-Джамиль один кусок, и вооружившись им, вступил в бой с новыми силами, и уподобились они двум фантастическим животным, встретившимся в смертельной схватке, и ал-Джамиль был словно горный барс, а карлик был подобен степному леопарду, и барс рвал, а леопард — кусал, и шерсть их летела клочьями, сверкали клыки и когти, и пена из глоток брызгалась на песок. И юноша уподобился африканскому бегемоту, а дервиш — морскому крокодилу, и встретились они по колено в зеленом болоте, и крокодил норовил перекусить ему сухожилия на ногах и растерзать упавшего, а бегемот топтал его острыми копытами.

Вот стал ал-Джамиль одолевать, и на один удар отвечать двумя, и бил карлика по плечам и спине, по шее и по затылку, и кровь и пот заливали глаза его, мешая видеть, и маленький дервиш обратился в бегство. Вдруг подъехали аль-Мабуд, аль-Укба и Сайф и спешились, и вынув сабли из-за пазух, бросились помогать управителю охот, хотя не было в том нужды, и так вчетвером совсем убили бы ненавистного им карлика, если бы он не исчез, уйдя через дверь, о существовании которой они и не подозревали.

Решив закончить столь великое дело, укрепили сиятельные принцы, ал-Джамиль и раб его свой дух молитвой, а тело — жареной козлятиной, и налегли на дверь и выломали ее, и пойдя предлинным ходом, пересекли черную подземную реку, поднялись на высоченный подземный мост, перекинутый через глубочайшую подземную пропасть, и проклиная собственный страх и сильнейшую боязнь, ибо не ведали конца этого пути, вышли они на солнечный свет, очутившись возле удивительного дворца, поражающего своей красотой и великолепием, равного которому нет во всем свете, и который могли построить лишь джины и мариды, повинуемые великому царю Сулайману.