Слушаю, как градины стучат,

Лишь один я здесь не изменился,

Словно этот старый дуб.

Басё, перевод Маркова.

 Возле неказистого здания железнодорожной станции районного значения прогуливались два нестарых российских милиционера. Оба с бессмысленной машинальностью поглядывали на станционные часы, остановившиеся ровно через неделю после первого дня независимости. Недалеко от входа в здание станции находилось питейное заведение и, когда милиционеры не смотрели на часы, но сосредотачивали своё внимание на вышеупомянутом заведении, их взгляд становился осмысленным. Милицейские лица были мокрыми, но не от трудового пота: на дворе стояла поздняя осень, и холодный мелкий дождь наводил сырой блеск на их литых щёках и черной коже форменных курток.

 Эти нестарые труженики правопорядка подчинялись железнодорожному ведомству, и данная подчинённость предписывала им возделывать строго станционную ниву. То есть, сидеть в специальном вокзальном кабинете и из его окна следить за порядком на вверенной им единственной платформе единственного пути. Но, невзирая на свою узкую специализацию, представители железнодорожного порядка иногда кормились на вневедомственной территории за счёт платёжеспособных граждан, которые заходили в питейное заведение ровно, а выходили не очень. Но сегодня милиционерам катастрофически не везло, поэтому, ещё раз посмотрев на остановившиеся часы, они гуськом вошли в свежеокрашенное здание, пересекли зал ожидания и оказались на платформе, где ожидалось прибытие местного дизельного поезда маршрутом «Ряжск – Узловая».

 В центре платформы стоял памятник Ленину. Его недавно заботливо побелили, и вождь смотрелся чистым альбиносом. Один из милиционеров плюнул на ботинок вождя. Второй замысловато высморкался на газон, зажав левую ноздрю большим пальцем правой руки. Затем оба дружно повернулись спиной друг к другу и стали расходиться, чтобы занять наиболее удобную позицию для бдительного совместного наблюдения за всеми, без исключения, пассажирами, прибывшими на вверенную ментам платформу.

 Когда второй милиционер перестал вытирать палец о форменные брюки, послышался гул приближающегося поезда. Гул сопровождался дребезжанием, характерным для очень старых конструкций, разваливающихся на ходу. Затем дребезжание переросло в скрежет и к платформе подкатил недлинный состав остаточно красного цвета. Там, где краска облупилась от старости, наблюдалась вульгарная ржавчина. Эта зараза проникла повсюду, поэтому двери прибывшего дизеля раздвигались с трудом. Тем не менее, открытие произошло и на платформу сошло несколько человек. Среди них четыре тётки неопределённого возраста, пара в жопу пьяных бомжей и один очень прилично одетый гражданин возраста старше среднего. Проигнорировав бомжей, милиционеры дружно уставились на приличного. Тот, в отличие от тёток и бомжей, как сошёл с подножки на асфальт перрона, так и остался стоять, оглядываясь по сторонам с каким-то подозрительным возбуждением. В руках у приличного имелась очень симпатичная сумка, а весь вид прибывшего говорил, что он сильно не в себе.

 Милиционеры одновременно плотоядно облизнулись и стали сходиться. Один из них коряво отсалютовал и хриплым голосом заявил:

 - Старший сержант Осипов… Предъявите ваши документы!

 Прибывший посмотрел на милиционера ясным взглядом, широко улыбнулся и возразил на чистейшем иностранном языке:

 - I should show my documents?

 - Чё? – разинул рот один из стражей нового российского порядка.

 - Да, документс, - не растерялся второй.

 - Please, - вежливо сказал приличный и достал из внутреннего кармана заграничный паспорт.

 - Вот, блин, - засопел милиционер, листая документ, - иностранец.

 - Откуда? – поинтересовался его напарник.

 - А тебе какая хрен разница? Японец…

 - Трезвый?

 - Да вроде…

 - Чё-то не похож он на японца…

 - А ты чё, видал живых японцев?

 - Нет, не видал…

 - Тогда какого хрена?

 - Японцы – они богатые…

 - Забудь. Не наша юрисдикция.

 Старшой, долистав загранпаспорт, проверив на свет все водяные знаки, снова коряво отсалютовал, сморщился в зверской улыбке и пробубнил:

 - Велком, значить, в наши края, господин Сакура. Машина до гостиницы нужна? Недорого…

 - Sorry. I don't understand, - возразил прибывший, сунул паспорт в карман и вошёл в здание станции.

 - Сволочь, - сказал вдогонку старшой.

 - Козлы, - негромко парировал прибывший.

 Выйдя из станционного здания, иностранец уверенно, словно и не был иностранцем, взял направление. Он без всякого удивления перешагнул через пьяницу, спящего под холодным дождём между двумя непроходимыми лужами с философским выражением на лице и вывернутыми карманами брюк, и, продолжая оглядываться вокруг жадным взглядом, пошёл коротким путём к юго-восточной окраине небольшого городка. Господин Сакура хорошо знал местность и мог идти с закрытыми глазами. Он раскрыл зонт и, нервно вдыхая холодный воздух, миновал последние покосившиеся домики со спутниковыми антеннами на крышах и какое-то время шёл по тропинке, петляющей между кучами зловонного мусора.

 За кучами начиналось поле.

 Господин Сакура отыскал сильно заросшую колею и шёл по ней минут сорок, пока снова не оказался возле железной дороги, дугой опоясывающей маленький городок. Здесь полотно железки лежало на невысокой насыпи с небольшим уступом у её основания, поэтому ещё полчаса странный японец шёл по едва заметной тропе вдоль насыпи. Справа от неё по ходу движения путника виднелось шоссе. Между ним и тропой – ниже тропы и почти на уровне шоссе – чередовались зловонные водоёмы искусственного происхождения и острова пожухлого бурьяна. За шоссе просматривались бывшие культурные угодья, разграниченные шпалерами тополей.

 Тем временем дождь превратился в мелкий град. Твёрдые льдинки стучали по зонту и куртке прибывшего, били по плотной ткани утеплённых джинсов и хрустели под высокими осенними сапогами из натуральной кожи.

 Скоро путник упёрся в заболоченную низину, образовавшуюся между железнодорожной насыпью и шоссе, которое в этом месте максимально приблизилось к насыпи. Здесь необычный иностранец поднялся на полотно и шёл дальше по шпалам, пока не достиг моста, под которым проходила грунтовка. Она ответвлялась от большака и должна была куда-то вести, однако куда – не было видно. Во-первых, грунтовка сначала терялась в вышеупомянутой заболоченной низине, во-вторых, даже вынырнув с противоположной стороны моста вместе с потоками грязного ручья и обозначившись сухим участком на бугристом повороте в сторону чего-то, грунтовка снова глохла в зарослях терновника и под свалом американского клёна. Чуть левее и дальше свала, правда, виднелись какие-то обугленные руины из белого кирпича.

 А путник тем временем миновал мост, спустился с насыпи на сухой участок грунтовки и, обойдя древесный свал, приблизился к руинам. Вокруг них стоял закономерный бурьян в рост человека, и угадывались остатки когда-то капитальной ограды.

 - Здорово, полковник, - неизвестно кого поприветствовал господин Сакура, машинально похлопал ладонью по опорному столбу бывшей ограды и пошёл дальше по бывшей грунтовке, обозначенной едва заметными колеями. Метрах в двадцати от первых руин обнаружились вторые, не столь капитальные, в виде всего лишь порушенного фундамента. Следующее пепелище не имело даже остаточного фундамента.

 - Здорово, Виталий Иваныч, - снова неизвестно с кем поздоровался господин Сакура.

 Он пошёл дальше, старательно обходя сырые коровьи лепёшки, свидетельствовавшие об остаточном благополучии какого-то остаточного сельхозпредпрятия, посылавшего пастись свои остаточные стада на бывшие огороды бывшей деревни. Крупный рогатый скот оставил после себя характерные тропы в высоком бурьяне и не дал зарасти сорной травой бывшей деревенской улице окончательно, превратив её – улицу – в сплошное навозное месиво.

 О том, что деревня здесь всё-таки когда-то была, свидетельствовали новые руины, тянувшиеся с одной стороны бывшей деревенской улицы вслед за первыми и вторыми. Вокруг них, едва различимых фундаментальных останков, разросся американский клён, всё та же сорная трава и ракитник. Кругом валялся бытовой мусор и древесный прах. Там и сям лежали поваленные стволы и столбы бывшей линии электропередач. Кое-где из земли торчали куски искорёженного насквозь проржавленного железа. Метрах в семидесяти от бывшей крайней избы, напротив очередного пепелища, стоял могучий вековой дуб. Господин Сакура, рискуя растянуться на раскисшей тропе, быстрым шагом миновал отделявшее его от дуба расстояние, перешагнул через остатки сгнившей изгороди, подошёл к стволу породистого дерева, поставил сумку на пожухлую траву, а зонт бросил рядом с ней. Он обнял ствол и прижался лицом к холодной шершавой коре.

 - А я боялся, что тебя спилят, - сказал господин Сакура. В глазах его блестела не дождевая влага. Град сыпал на него и дерево, и кругом стоял неповторимый шорох поздней осени. Господин Сакура посмотрел через плечо на останки ещё одного бывшего дома и прошептал:

 - Слушаю, как градины стучат, лишь один я здесь не изменился, словно этот старый дуб… 

Глава 1

 Последняя декада южного лета благоухала йодом близкого моря, созревшими плодами и пугающей горечью пожарищ. Горели частные дома и склады. Мирный Сухуми превратился в ещё одну зону локальных конфликтов, возникших на окраинах развалившегося СССР. Жители Сухуми и остальной Абхазии, привыкшие к размеренной сытой жизни местных курортных аборигенов, переживали времена, о которых не могли помыслить даже в самых страшных своих фантазиях ещё год назад. Близкие добрые соседи вдруг превратились в непримиримых врагов по национальному признаку, отличающему грузин от абхазов и наоборот. Как только те и эти осознали свою взаимную враждебность, они не замедлили устроить между собой кровавую бойню, ни на секунду не задумавшись на тему столь странной и скоротечно возникшей нелюбви, друг к другу. И пока они, не думая, воевали между собой, остальное население Сухуми, не имевшее кровного отношения ни к грузинам, ни к абхазам, стало подумывать о том, как бы скорее унести из зоны конфликта ноги. Но многие не хотели бросать свои жилища, где они родились и выросли, и становились невинными жертвами бессмысленной бойни. Сакуров оказался в числе их. Ему уже не приходилось печалиться о такой мелочи, как дом всей его жизни, и он стремился уйти в Россию. Он пытался пробиться к границе с ней в течение двух суток, но вторые сутки у него ничего путного не выходило. Почти коренной житель Сухуми, он знал местность, как свои пять пальцев, но сейчас это не помогало. Окружённый со всех сторон воюющими миротворцами, абхазами, чеченцами-добровольцами, примкнувшими к абхазам, и грузинами, Сакуров ходил кругами на одном месте. Со всех сторон стреляли из всевозможного пехотного оружия, изредка работали гранатомёты, а с миротворческих вертолётов, пролетающих над головами воюющих, падали не одни только осветительные ракеты. Большинство воюющих, не имея военного опыта, палило без всякого смысла, не достигая каких-то определённых целей. Иначе, если бы бой шёл по двухстороннему регламенту, Сакурова, как волка-одиночку, давно бы завалили. Но никакого регламента не наблюдалось даже близко, поэтому…

 Три дня назад Сакуров потерял жену и дочь. Кто их застрелил, определить было невозможно, потому что дело произошло ночью. Сакуров с женой и дочкой месяц отсиживались в винном погребе, в ту ночь случилось затишье, но неожиданно грохнуло из станкового гранатомёта, и граната угодила прямо в погреб. Жена с дочкой выскочили во двор, и их обеих срезало одной пулемётной очередью. Сакуров, несмотря на вспыхнувшую перестрелку, выскочил во двор следом за своими родными, но было поздно. Он взвыл, как волк, и стал бесцельно тормошить трупы. Пули свистели рядом, но ни одна из них не задела Сакурова. Потом перестрелка прекратилась так же неожиданно, как началась, а Сакуров впал в беспамятство. Утром пришли уцелевшие соседи и помогли похоронить убитых. Вечером Сакуров напал на какого-то ополченца, убил его ударом лопаты по голове, забрал автомат, к нему четыре рожка и ушёл в горы. Он чувствовал внутри себя какую-то страшную пустоту, он перестал вздрагивать от выстрелов и начал убивать всех, кто оказывался у него на виду. И он не различал миротворцев, ополченцев и добровольцев. Единственно: Сакуров ни разу не выстрелил в невооружённого человека.

 Четыре рожка кончились у Сакурова быстро. Он доставал патроны, снимая подсумки с убитых, и продолжал кружиться в непонятной стреляющей ночной кутерьме. Днём он забивался в какую-нибудь нору, а ночью всё повторялось. И за всё время Сакуров не получил ни одной царапины.

 Однажды, потеряв все ориентиры, оглушённый плотной стрельбой то ли с трёх сторон, то ли со всех четырёх, Сакуров встал в рост и пошёл в гору, попеременно кидая гранаты и стреляя из автомата. Он спотыкался, падал, снова вставал и шёл дальше. Пули снова свистели рядом с ним, и опять не задевали, словно заговорённого, Сакурова.

 - Это, значит, я теперь за троих жить буду, - бормотал Сакуров и шёл дальше. – Только я не хочу так долго…

 Пошёл он неудачно, потому что спереди оказались чеченские добровольцы. Воевали они отчаянно, но Сакуров оказался лучше. Он вынырнул из темноты на их позицию и, не говоря лишних слов, схватился с пятью крепкими бородачами врукопашную. Чеченцы не боялись смерти, но Сакуров не боялся смерти ещё больше чеченцев. Убив штыком последнего, Сакуров запасся новыми патронами с гранатами, взял какой-то еды и поднялся выше по склону. Он видел ночное море, звёзды на небе и ущербную луну. Он вспоминал жену с дочерью и начинал выть. В ответ на его вой стрельба усиливалась. Пули, пролетающие рядом, не страшно жужжали. Пули, улетающие от рикошета, не страшно посвистывали. А Сакуров стоял в полный рост и продолжал выть.

 Потом Сакурова пытались подстрелить с миротворческого вертолёта. Но он снова не прятался, а стрелял вверх, матерясь и плача. Когда вертолёт улетел, а Сакуров пошёл дальше на север, он наткнулся на грузинских ополченцев. Они о чём-то спросили Сакурова по-грузински, но Сакуров ответил русской матерщиной и грузины стали стрелять. Тогда Сакуров стал материться по-грузински и тремя гранатами перебил всех ополченцев.

 Гранаты – оборонительные «лимонки» – летели на расстояние не дальше двадцати метров. А осколки они разбрасывали на расстояние около двухсот метров. Сакуров, бросая «лимонки», на землю не падал; он продолжал стоять, наблюдая, как взрывом из укрытий выбрасывает куски тел ополченцев, в то время как мимо него с особым звуком пролетали куски рваного гранатного железа.

 - Вашу дэда, - цедил он на двух языках и инстинктивно продолжал идти в сторону границы с Россией. А спустя час нарывался на абхазов, крыл их грузинским матом, ввязывался в новый бой и шёл дальше. Затем Сакурова пытались остановить российские миротворцы, но и их постигала печальная участь, а Сакуров, снова невредимый, преодолевал ещё метров пятьсот по пересечённой местности. 

Глава 2

 Кроме России, идти Сакурову было некуда. Там, в центральной части огромной территории с новым названием, жили его родственники. Там, в Рязанской области бывшей РСФСР, родилась его покойная мать. В 1954 году она поехала на Дальний Восток на заработки, а в 1955 познакомилась с отцом Сакурова. В 1956 году родился Сакуров, и в том же году его мать исключили из комсомола, потому что мать прижила Сакурова от японского моряка. Как потом рассказывала мать, это был не простой моряк, а офицер торгового флота. Мать очень этим гордилась и очень сильно пила. Ещё она любила повторять про судьбу, ведь фамилия их Сакуровы, и познакомилась она с японцем. А у японцев любимое дерево – сакура. А теперь и сыночек у неё – не просто Сакуров, но наполовину японец.

 Мать умерла в 1972. В этом же году Костя Сакуров поступил в мореходку во Владивостоке, и после её окончания уехал работать в Сухуми. Сначала Сакуров ходил на малокаботажных судах, потом женился и перешёл работать в порт. В Сухуми Сакуров прожил почти пятнадцать лет…

 Когда Сакуров оказался на территории Краснодарского края, он одичал настолько, что мог загрызть зубами любого, кто только плохо посмотрел бы на него. Он почти пешком дошёл до Угарова  (1) Рязанской области и там, наконец, нашёл своего первого родственника. Выглядел Сакуров ужасно и родственник, рассмотрев гостя в окошко своего частного дома, дальше порога сына родной сестры не пустил. Раньше этот родственник приезжал со всей семьёй отдыхать в Сухуми, и за пятнадцать лет пропустил только одно лето, когда спьяну сломал ногу. Приезжая в гости, родственник веселился вовсю, выпивал половину запаса сакуровского вина, а уезжая, зазывал к себе.

 «Племяш! – орал он, высовываясь из окна плацкартного вагона. – Чё ж, ты, зараза, на родину предков ни ногой?! А то приезжай, посмотришь, как мы живём… Клавка! Гляди, чтоб бутыль не спёрли!»

 Клавка, жена родственника, пока муж устраивал представление, бдительно охраняла подарки, плетёную двадцатилитровую бутыль с виноградным вином, охапку цветов и корзину с фруктами.

 «Да когда мне», - отнекивался Сакуров.

 Теперь он стоял напротив окна добротного дома и перекрикивался с «гостеприимным» родственником.

 - Ты чё такой? – спрашивал родственник.

 - А ты газеты читаешь? – орал в ответ Сакуров. – Или забыл, где я жил последнее время?

 Автомат он выбросил в какую-то кубанскую речку, иначе пристрелил бы этого жлоба.

 - Ты уж извиняй, племяш, - возражал дядя, - но такого тебя я в дом пустить не могу. У тебя, поди, и вши есть, и прочие микробы.

 Тут рядом с дядей появлялась его супруга и принималась что-то ему доказывать. Очевидно, кое-какое человеколюбие у неё имелось, поэтому дядя долго угрожал ей кулаками, но потом, наконец, выскочил во двор и выбросил на улицу какие-то ключи.

 - Спросишь деревню Серапеевку  (2), - объяснил он, закрыв калитку перед носом Сакурова, - тама спросишь дом Серафимы Сакуровой. Он наполовину мой, поэтому…

 - Ирод! – заголосила супруга, и калитка снова открылась. – На, Костя, возьми поесть…

 - Так что за половину дома ты мне должен! – продолжал надрываться дядя.

 - Спасибо, Клавдия Ивановна, - поблагодарил Сакуров, поднял ключи, принял тугой пакет с едой и пошёл искать неведомую ему Серапеевку.

 В первую зиму своей новой деревенской жизни Сакуров мог вполне подохнуть с голода. Но ему повезло на соседей, которые его сильно выручили. Не все соседи оказались добрыми самаритянами, но Сакуров не жаловался. Он обнаружил в доме кой-какой инструмент и старое барахло. Поэтому Сакуров слегка приоделся и стал работать. Он пахал, как вол, и за неделю отремонтировал печь, подлатал крышу, кое-где перестелил полы и впрок запасся дровами. Затем Сакуров вручную вскопал почти двадцать соток целины и приготовился зимовать. Одновременно он перезнакомился с жителями деревни. Постепенно Сакуров стал принимать человеческий облик и у него появились первые «демократические» деньги. Помог ему в этом Алексей Семёнович Голяшкин. Он первый навестил беженца, первый угостил водкой и первый рассказал о себе, какой он замечательный человек, - и авторитетный, и уважаемый, и такой, которого знает всякая собака не только в Угаровском районе, но и в столице самой большой родины в мире. Как это было на самом деле, Сакуров ещё не знал, однако авторитет Семёныча оказался достаточным для того, чтобы рекомендовать новоиспечённого собутыльника в пастухи колхозного стада.

 За работу Сакуров получил полтонны зерна и семьсот рублей  (3). Он хотел остаться в колхозе за любые деньги, но колхоз начал разваливаться, и из него стали увольнять даже местных. Но Сакуров уже не унывал: он почти пришёл в себя и не смотрел на всех волком. Тем более, не одному ему в этой новой жизни приходилось худо. А как-то поздней осенью к нему приехал на мотоцикле дядька, привёз бутылку самогона и они с Сакуровым покатили в сельсовет, где прижимистый родственник помог оформить Сакурову официальное право жить в родительской избе. Но потом, правда, напомнил, что, дескать, пусть племяш живёт, но не забывает о том, что за половину избы, в которой дядя не собирался жить в любом случае, Сакуров ему должен. Сколько именно, дядя не сказал, поскольку рубль стал стремительно падать, и дальновидный родственник боялся ошибиться. 

Глава 3